Глин поставила тарелку на плетеный столик. Посуда после завтрака так и не была убрана. На полу вокруг валялись крошки жареного хлеба, и Глин наступала прямо ла них, то ли по рассеянности, то ли по безразличию. Глин поставила тарелки одну на другую, не обращая внимания на прилипшую к ним еду. Вместо того чтобы вынести их на кухню, она просто подвинула посуду на край стола и даже не подняла грязный нож и чайную ложку, которые упали при этом на крахмальную подушку с цветами на одном из кресел.

— Энтони уже все известно, — сказала Глин, — вам, я полагаю, тоже. Вы ведь за этим пришли? Вы ее сегодня арестуете?

Глин присела. Кресло из ивовых прутьев заскрипело под ее тяжестью. Она взяла сэндвич и смачно откусила, пережевывая с наслаждением, источником которого явно была не еда.

— Вы знаете, куда поехала Джастин, миссис Уивер? — спросил Линли.

Глин порылась в кучке чипсов.

— В какой момент вы производите арест? Меня всегда занимал этот вопрос. Вам необходимы свидетели? Орудие убийства? Вам наверняка нужно представить что-то прокурору. В вашем расследовании все должно сходиться.

— Джастин поехала на встречу?

Глин вытерла руки о юбку и начала чистить ногти.

— Говорит, по текстофону звонили в воскресенье вечером. Утром в понедельник на пробежку она пошла без собаки. Она знала точно, как, где, в какое время встретится с Еленой. Плюс ненавидела мою дочь и желала ей смерти. Вам еще что-нибудь нужно? Отпечатки пальцев? Кровь? Волосок, кусочек кожи?

— Джастин поехала к родителям?

— Все любили Елену. Джастин не могла с этим смириться. Тем более с тем, что Елену любил Энтони. Ей претила такая преданность, ведь Энтони очень бережно относился к своим отношениям с дочерью. А Джастин не хотела этого. Если у Энтони с Еленой все в порядке, то у Энтони с Джастин все наоборот. Вот как она думала и с ума сходила от ревности. Но вы наконец-таки пришли за ней, да?

От воодушевления в уголках ее рта показались капельки слюны. Глин напоминала сейчас Линли злорадствующую толпу народа на публичной казни, которую однажды ему довелось наблюдать. Если бы Джастин выпотрошили и четвертовали, эта женщина ни в коем случае не пропустила бы такое зрелище. Линли хотел сказать, что после исполнения самого страшного приговора все равно остается чувство неудовлетворенности. Горе и обида жертвы не искупаются далее самым жестоким наказанием преступника.

Линли посмотрел на беспорядок на столе. Возле груды тарелок, под испачканным в масле ножом лежал конверт с логотипом университетского издательства, на котором твердой мужской рукой было написано имя Джастин, но не указывался адрес.

Глин заметила, куда обращен его взгляд, и сказала:

— Она очень важное должностное лицо. Джастин невозможно представить слоняющейся по дому.

Линли кивнул и направился к выходу.

— Вы арестуете ее?

— Мне нужно задать ей вопрос, — ответил Линли.

— Ясно. Один вопрос. Чудесно. Что ж. Вы арестуете ее, если я представлю вам вещественное доказательство? Если я докажу вам ее вину?

Глин ожидала реакции на свои вопросы. Она довольно улыбнулась, когда Линли в нерешительности остановился и обернулся.

— Да, — протянула она, — о да, господин полицейский. .

Глин поднялась из-за стола и вышла. В задней части дома, куда она ушла, тут же раздался лай ирландского сеттера. Глин прикрикнула на собаку: «А ну, заткнись!» Но пес не унимался.

— Вот.

Глин вернулась, неся под мышкой две желто-коричневые папки и свернутый кусок холста.

— Это все лежит у Энтони в кабинете в дальнем углу ящика. С час назад он достал их и начал хныкать, а потом уехал. Смотрите сами. Я даже знаю, что вы скажете мне через пару минут.

Сначала Глин дала Линли папки. Он быстро просмотрел обе. В папках были наброски для портрета убитой девушки, выполненные одной и той же рукой. Наброски были прекрасные, и Линли просмотрел их с удовольствием. Но ни один из них не мог служить мотивом убийства, и он уже собирался сказать об этом Глин, когда она ткнула его холстом:

— А теперь взгляните на это.

Присев на корточки, Линли на полу развернул довольно большое полотно, которое сначала сложили пополам и скатали в рулон, чтобы засунуть в ящик. Холст был залит краской и разорван крест-накрест, третья линия разрыва, поменьше, шла от центра. С помощью мастихина холст был наобум замазан красной и белой краской, и от художественного замысла не осталось и следа. Там, где не прошелся мастихин, проглядывал масляный слой основной картины. Линли встал и посмотрел на полотно сверху, чувствуя, как в голове кристаллизуется окончательный вывод.

— А вот это, — сказала Глин, — было внутри холста, когда я только его развернула.

Линли на ладонь шлепнулась маленькая медная пластинка, длиной два дюйма и шириной чуть меньше дюйма. Линли поднес ее к свету, догадавшись уже, что там прочтет. На пластинке было тонко выгравировано «ЕЛЕНА». Линли посмотрел на Глин и увидел, какое сладчайшее удовольствие испытывает она в этот момент. Что ему еще сказать, когда мотив убийства налицо? Но Линли спросил:

— Ходила ли Джастин на пробежку во время вашего пребывания в Кембридже?