— Я не стану рисковать людьми, раз не могу предложить им добычи.

Риск? Tea растерянно уставилась на обоих мужчин.

— Тогда я вынужден быть с тобой, — настаивал Кадар. — Я должен защищать то, что мне принадлежит.

— Я не принадлежу тебе.

Кадар послал лошадь вперед.

— Надеюсь, у тебя еда в том пакете? Мы же не можем, как черви, питаться листьями.

— Ты не едешь.

Кадар улыбнулся Tea.

— Доверьтесь нам. Мы побеспокоимся, чтобы ваши черви не умерли с голоду.

— Это не состязание сильных натур, — холодно сказал Вэр. — Если ты попытаешься проехать через ворота, я выбью тебя из седла без всякого сожаления.

— Вэр, я… — Кадар замолк, встретив взгляд Вэра. Он вздохнул. — Как это сложно — владеть таким человеком, как ты. Ты будешь осторожен?

Вэр кивнул и направил лошадь к воротам.

На нем были доспехи. Tea насторожилась. Зачем кольчуга?

— Разве это опасно? Ведь он просто едет в горы.

Кадар хмуро смотрел вслед Вэру, пока тот не миновал ворот замка.

— Еще очень рано, — пробормотал он. — Возможно, опасность его минует.

— Там что, бандиты?

Кадар покачал головой.

— Нет.

Когда Вэр скрылся из виду, Кадар повернулся к ней.

— Не огорчайтесь, это не ваша вина. Вы ведь не знали.

Она до сих пор ничего не знает, подумала Tea раздраженно. Все это лишено смысла.

— Я всего лишь попросила его достать мне немного листьев шелковицы, а вы ведете себя так, словно он направился завоевывать город.

Кадар улыбнулся.

— Тогда ему пришлось бы собрать армию. Но чтобы завоевать дерево шелковицы, он, как человек чести, не мог никого взять с собой. Он утверждает, что у него нет чести, но вы ведь понимаете, что это неправда.

— Я ничего об этом не знаю. Ясно одно, что вы поднимаете слишком много шума из-за какой-то ерунды.

— Возможно, вы правы. — Он взял ее за локоть. — Но как бы то ни было, мы ничем не можем помочь ему теперь. Нам остается только ждать. Не желаете ли взглянуть на моих соколов?

— Вы занимаетесь соколами? — Она позволила ему увлечь себя к входу в замок? — Для охоты?

— Частично для охоты. А еще просто потому, что нравится любоваться их полетом. Нет ничего величественнее и прекраснее на земле, чем сокол, парящий в небе. — Он остановился у входа в замок. — Но прежде всего вам следует разговеться, пост вам ни к чему, вы еще очень слабы.

— Сегодня я чувствую себя намного сильнее, просто я немного устала.

— Усталость ведет к болезни. Поберегите свои силы. Они понадобятся вам для того, чтобы выращивать своих червей. Вы на самом деле замечательная вышивальщица?

— Самая лучшая в Константинополе. — Он прыснул со смеху. Она посмотрела на него с удивлением. — Но это действительно так.

— Я и не сомневаюсь. Меня просто восхищает ваша очаровательная, неподражаемая скромность. Нет, правда, я нахожу самоуверенность достойной восхищения. Это как изысканный блеск драгоценности.

— Лорд Вэр рассказал вам о нашем разговоре? Я не совсем уверена, помнит ли он что-нибудь из того, что я говорила ему прошлой ночью.

— Он помнит все. — Его улыбка погасла. — Иногда это очень мучительно.

— Да. — У нее самой в душе немало такого, что она предпочла бы забыть.

— Я так и думал, что вы поймете. — Кадар провел ее в большой зал. — А теперь давайте с вами поедим, чтобы вы смогли от всего сердца восхититься моими великолепными птицами.

— Это Альенора. — Он достал сокола из клетки. — Ну разве она не красавица? Я назвал ее в честь Альеноры Аквитанской.

Птица и в самом деле была великолепная, стройная, с крепким загнутым клювом.

— Почему?

— Потому что она коварная, неистовая. Она любит свободу и яростно сопротивлялась пленению. У меня ушел почти год на то, чтобы приручить и натренировать ее. — Он усмехнулся. — Впрочем, я справился с этим гораздо лучше, чем король Генрих II, который так и не смог покорить и приручить свою Альенору, а потому он на долгие годы заточил ее в темницу.

— Это ваш отец рассказал вам о королеве?

— Мой отец оставил моей матери свое семя и больше никогда не возвращался к ней. Мать говорила, что он погиб славной смертью в великой битве с ее народом. — Он улыбнулся, глядя в соколиные глаза-бусинки. — Жаль, что он так никогда и не узнал о своем самом знаменитом деянии — о том, что причастен к моему появлению на свет.