— Может, остановить их? — обеспокоено шепнул Гуррад Бадрангу.

— А к чему? Если Клогг поймает рабов, куда он их поведет, чем будет кормить, где держать? Клоггу ничего не останется, как привести рабов сюда, а я их у него отберу.

Селандина действительно потерялась. Ночью, когда белочка бежала за повозкой, она споткнулась, ударилась головой о камень и тут же лишилась чувств. Очнулась она только через час после восхода солнца. Первое, что она не замедлила сделать, — это сесть и разрыдаться. Прошло немало времени, прежде чем Селандина поняла, что она совершенно одна и утешать ее никто не собирается. Тогда она занялась тем, что умела лучше всего, — стала прихорашиваться.

В головном дозоре шел пират-куница Плавун. Он вернулся к главным силам, которыми командовал Клогг:

— Следов повозки не видно, кэп. Видать, их замели.

Лис Крестозуб указал лапой:

— Кэп, там следы, но только одного зверя.

Капитан почесал себе нос:

— Пошли!

Далеко идти не пришлось: вскоре до их ушей стали доноситься причитания Селандины. Пираты ползком взобрались на невысокий холм. Внизу сидела плачущая белочка.

Хныкса сочувственно покачал головой:

— Какая красотка, кэп!

Клогг сорвал одуванчик и пожевал стебель.

— Не говори, братишка. А вот я пощекочу ее палашом, чтоб узнать, куда делись ее дружки.

Селандина подняла глаза. В десяти шагах от нее стоял горностай и вся его команда. Селандина испуганно взвизгнула, а Клогг обнажил свой палаш и, усмехаясь, стал подходить к ней.

Мартина его друзей взяли в плен так быстро, что они не успели ничего сообразить. Только что они мирно спали, и вдруг в мгновение ока их поставили на лапы и куда-то потащили. Их передние лапы оказались прочно связаны крепкими веревками и соединены с петлями, которые захлестывали шею. Кругом в темноте кишели скользкие ящерицы; они беззвучно, если не считать свистящего шипения, выползали из-под деревьев.

Разбрызгивая болотную воду, хлюпая по грязи, продираясь сквозь заросли крапивы, они всю ночь куда-то неслись.

Роза, судорожно всхлипывая, ловила ртом воздух. Споткнувшись о корень, она полетела ничком в папоротник. Мчащиеся ящерицы не остановились и даже не замедлили ход, а поволокли ее по кочковатой трясине дальше. Впоследствии Роза так и не сумела понять, как ей удалось подняться, но была уверена — иначе она бы задохнулась.

Короткие лапы Грумма, который попал в середину стаи ящериц, едва доставали до земли. Где-то рядом он слышал прерывистое дыхание Паллума, которого тоже тащили на удавке.

Настало утро, однако солнце скрывалось в сером тумане, в котором поднимались желтоватые столбы сернистых испарений. Было практически невозможно понять, кто из четырех привязанных к столбам зверей — крот, кто — еж, а кто — мыши: после ночи безумного бега все они были с головы до ног покрыты толстым слоем спекшейся грязи и глины.

Мартин пошевелился и закашлялся. Горло страшно саднило.

— Мартин, ты в порядке?

Это был Паллум. Облепленный грязью еж походил на глиняный шар.

— Во всяком случае, я жив. Как ты?

— Буду лучше, когда моя несчастная шея перестанет болеть. Я очнулся с час назад, но не подавал виду. Не хотел привлекать внимания этих поганых ящериц — они тут повсюду.

Мартин слегка напряг шею. Ее по-прежнему захлестывала удавка, но лапы были свободны. Вокруг повсюду сидели ящерицы и таращили на пленников глаза. Мартин заметил, что перед вожаком, который отличался от остальных большим размером и красными перепонками по бокам головы, лежит на земле его короткий меч.

Мартин подполз к Розе. Ослабив удавку у нее на шее, он стал гладить ее покрытые грязью щеки и звать по имени:

— Роза, Розочка!

Навалившись на Мартина всем скопом, ящерицы оттеснили его и снова затянули петлю на шее Розы. Мартин как мог пытался пробиться к ней, крича стиснувшим его со всех сторон ящерицам:

— Я только хотел дать ей подышать!

Вожак с красными перепонками самолично навел порядок: разбросал разъяренных ящериц и оттащил мышонка к столбу. Он резко дернул за удавку на его шее, давая понять, что Мартину надлежит оставаться на месте. Затем вожак повернулся и заскользил на прежнее место.

Вскоре Роза и крот очнулись; они сели, ослабили свои удавки, чтобы легче было дышать, и стали растирать натертые шеи. Когда вожак ящериц решил, что с них довольно, он снова затянул петли, тихонько зашипел и сел, наблюдая за пленниками.

В конце концов они поняли, какие правила поведения им предписаны. Пленникам разрешалось переговариваться, но негромко. Если они повышали голос или ослабляли петли на шее, ящерицы снова затягивали их и тихо шипели.

Грумм вытаскивал из шерсти репьи и счищал с нее грязь: