— Для гуманиста, — заметила она, — вы чересчур клеймите добродетель. Но самое главное, не следует путать бесстрастие и самообладание.

— Вас восхищает самообладание? — спросил он, и она воспользовалась случаем.

— Меня восхищает искренность.

Он тут же возразил.

— О, нет ничего лучше — только всему свое место. «Правду, только правду, и ничего, кроме правды» — интересно, скольких эта классическая благоглупость подвигла на то, чтобы столкнуть ближнего своего в реку, или заколоть его кинжалом, или задушить подушкой в темном углу? Ведь истина — та же ложь, но с отточенным острием, да к тому же и сказанная невовремя. Вымолвишь слово — и нет возврата. Если я вам скажу, что убил свою сестру, это вызовет у вас естественные чувства: ненависть и отвращение, но если вы впоследствии узнаете, что я этого не делал, то в вас непременно проснется интерес и сочувствие ко мне, и эмоции эти будут вдвое сильнее первоначальных. Но если вам докажут, что я все-таки убил ее…

— Я, вероятно, буду считать вас чудовищем, но стану уважать ваше мужество, — откровенно сказала она. — И потом, истина такого рода не принесет лично мне никакого вреда. Она повредит вам — но и поделом.

Кристиан с удивлением услышала, что он рассмеялся.

— О Боже мой! Из милосердия отложила меч и взялась за дубинку. Pax! [40] Оставьте мне хоть немного гордости. Не прикидывайтесь, что будете млеть от восторга, если я убью кого-нибудь и протанцую вольту 29) с вдовицей. Я все же не меняю своего мнения. Девяносто девять женщин из ста на самом деле не хотели бы подобной честности, но если даже вы — сотая, то я вас не подвергну такому испытанию. Нет уж. Sivis pingere, pinge sonum [41] , как грубо заметила Эхо 30). Если хотите до конца понять меня, то нарисуйте мой голос. Ведь это единственное, что сейчас существует.

— Конечно, — безмятежно сказала Кристиан. — И мой удел — рисовать дыханием слова, ведь вы не забыли. Я могу построить вам дворец из наречий и уединенный дом из личных местоимений… И могу рассказать о Крауче. — Впервые девушка почувствовала, что он растерялся. Она продолжала столь же безмятежно: — О Джонатане Крауче. О котором вы спрашивали. Джордж Дуглас продал его сэру Эндрю Хантеру, который хотел обменять его на своего кузена. А потом Крауч исчез с одним человеком; Хантер не знает с кем, но он очень зол в связи с этой историей и грозится убить того, кто это сделал.

— Понимаю… Постойте, — сказал он, — откуда вы все это знаете?

— Один человек, — сказала Кристиан, вставая, — слышал, как Хантер называл Джорджу Дугласу два английских имени в надежде, что они выведут на того, кто освободил его пленника. Я думала, вам это будет интересно… А теперь я должна идти. Да, — она снова села, — вы ведь должны предсказать мне судьбу.

К ее ликованию, он был застигнут врасплох.

— Ну, этим ведает Джонни, хотя иногда я ему советую, что предсказывать. Вы действительно хотите этого?

Она рассмеялась:

— Да нет. Пожалуй, с большим удовольствием я предсказала бы судьбу вам.

— Еще бы. Если бы вам это удалось, господин Рабле поместил бы вас в свой очередной альманах, — сказал он сухо. — Но если вас гложет тревога, я скажу вам что-нибудь, дабы удовлетворить любопытство нашего подозрительного Тома. Вашу ладошку, леди. Виноват, чуть поближе. Единственная свеча здесь еле горит. Ну-ка. — Он твердо взял ее запястье и распрямил пальцы. — Хорошая, сильная рука. Линия жизни… Ничего себе! Похоже, вы умерли семи лет.

— Искусство бальзамирования в наши дни достигло исключительных высот, — серьезно проговорила она.

— Но вот что я вам скажу. Вы многого добьетесь в жизни и встретите мужчину, которого полюбите. Желания вашего сердца в конце концов сбудутся, если вы доверяете выучке нашего Джонни. Но кто мы такие в конечном итоге? Шарлатаны, предсказатели, составители гороскопов…

Она не знала, что сказать.

— Кажется, такое предсказывают всем.

— Если вы в следующий раз принесете свою свечу, то, может быть, у меня получится лучше. Как скоро вы покидаете Стерлинг?

— Во вторник, если лорд Калтер сможет ехать. Все Кроуфорды и Агнес возвращаются в Мидкалтер. Я поеду с ними, а оттуда в Богхолл, где пробуду до Рождества. — Она замялась. — Я чем-нибудь могу помочь вам? Стоит нам встретиться, как мы начинаем болтать чепуху, и я чувствую…

— Как пересыпается песок? Но ведь он пересыпается лишь с одного конца дурацкого сосуда в другой. А потом приходит кто-то, ставит нас с ног на голову — и песок сыплется снова. Тот же песок, те же секунды — и песчинки кричат друг другу: «Привет! Это опять ты? Помнишь, мы встречались в Стерлинге, в палатке предсказателя судьбы?»

— Я не уверена, — осторожно заметила Кристиан, — но полагаю, что это дешевая теология.

— Согласен, апология неважная, — сказал он, — и не на такой ноте нам надо бы расстаться. Ну ладно. Забудем о песке.

— Нет, черт возьми, — добавил он, снова недовольный. — Эта нота слишком чувственная.