Ричард, сжав в объятиях жену, посмотрел на мать.

— Кто это сделал? Что случилось?

Но ответила Мариотта. Она опустила веки, увидела на мгновение холодные синие глаза, а потом снова взглянула на Ричарда.

— Это был твой брат. Он, должно быть, сошел с ума.

— Он не сошел с ума, дорогая, — мягким голосом возразила Сибилла. — Нет, с ума он не сошел. Но, боюсь, до бесчувствия напился.

Ричард выслушал их, опустился на колени перед Дженет, которая держалась за раненое плечо, и поговорил с ней, потом, не слыша рыданий и возгласов облегчения, с невидящим взором вернулся к матери и произнес побелевшими губами:

— Кажется, я опять выставил себя дураком. Но обещаю тебе — больше этого не случится.

Бокклю положил руку ему на плечо:

— Клянусь Господом, когда мы вернемся…

— Вернетесь? — переспросила Сибилла.

Сэр Уот опустил голову и с сожалением вздохнул. Потом проговорил решительно:

— Вы разве не слышали новость?

— Какую новость?

Ричард, не глядя на Мариотту, ответил вместо него:

— Нам сообщили в Богхолле. Война началась, и скорее, чем мы думали. Англичане подтянули силы и уже направляются на север. Нас всех немедленно призывает к себе правитель…

— …Значит, Лаймонд… Господь милосердный, Лаймонд подождет.

Прошло всего восемь месяцев с того дня, как Генрих VIII Английский умер после ужасной болезни: долгое время лежал он ни жив ни мертв, ни на земле, ни под землею, словно гроб Магомета; рассорившийся с церковью, но и не совсем порвавший с нею, посещаемый призраками людей, замученных им, и тенями пяти брюзгливых жен. Король Франциск Французский, чья политика, сложная, блестящая, принесшая уже первые плоды, должна была вскорости положить Англию на лопатки и отдать на милость лучших европейских сил, со смертью соседа лишился этой сладостной перспективы и сам зачах и умер.

В Венеции и в Риме, в Париже и в Брюсселе, в Лондоне и в Эдинбурге послы всех стран навострили уши и смотрели во все глаза.

Карл Испанский, император Священной Римской империи, разбив мусульман под Прагой и одолев лютеран в Германии, сумел также ослабить жесткую хватку Ватикана и поглядывал, раздумывая, на еретическую Англию.

Генрих, новый король Франции, тонко чувствующий силу императора и его враждебные намерения, тщательно продумал союз своей страны с Венецией и с папой. Размышлял он и над тем, как побудить Карла отказаться от Савойи, как выгнать англичан из Булони и как наилучшим образом послужить Шотландии, с которой Францию связывали близкие дружеские и даже родственные отношения, не бросив при этом Англию в объятия Империи.

Он наблюдал за Шотландией, за девочкой-королевой, за вдовевшей королевой-матерью, француженкой по происхождению, и за правителем Арраном.

Он наблюдал за Англией, которой правил Сомерсет, дядя девятилетнего короля Эдуарда.

Он с интересом следил за тем, как англичане очертя голову проводят свою неизменную политику, добиваясь свадьбы, которая безболезненно присоединила бы Шотландию к Англии и навсегда покончила бы с длительным, опасным романом между Шотландией и Францией.

Франция в раздумье готовила флот и склоняла на свою сторону Голландию, чьи гавани могли бы приютить французские суда на время шторма. Император, у которого теперь были развязаны руки, раздраженный действиями шотландских пиратов, угрюмо поглядывал на север. Европа, склонившись над шахматной доской, где все фигуры были расставлены заново, ждала первого хода.

В субботу десятого сентября английский протектор Сомерсет и его армия встретились с объединенными шотландскими силами на поле Пинки под Эдинбургом и нанесли им столь сокрушительное поражение, какого шотландцы не знали со времен Флоддена. Англичанам не удалось ни захватить девочку-королеву, ни взять укрепления Эдинбурга, но они осадили город и принялись бесчинствовать в округе. Тем временем, как и предсказывал Бокклю, вторая английская армия вторглась в Шотландию на юго-западе и начала свой триумфальный путь на север. Штаб-квартира этой армии расположилась в приграничном городе Аннане.

В тот же самый день во двор фермы, находящейся неподалеку от Аннана, на широкомордом пони въехал человек цыганской наружности; когда ему в грудь уткнулся наконечник копья, он остановился. Не слезая с пони, цыган устремил осуждающий взгляд любопытных карих глаз на владельца копья и сказал сквозь зубы:

— Колин, Колин! Ты поступаешь не лучшим образом. Да будет тебе известно: в твои обязанности входит не только держать врагов Лаймонда на расстоянии, но и привечать его друзей.

Копейщик радостно проблеял в ответ:

— Джонни Булло! Я тебя не узнал! — а всадник прищелкнул языком и поехал дальше.

Лошадка резво миновала арку, сложенную из булыжника, и проследовала во двор, заполненный людьми. Седельные сумки, ковры, оружие, палатки и мешки с провизией были кучей навалены у стены дома; аромат съестного из кипящего над костром котла не мог перебить запах пота, амуниции и конского навоза. Джонни Булло спешился и спросил, ни к кому в особенности не обращаясь:

— Терки здесь?

Проходивший мимо человек, несший полную шапку яиц, мотнул головой в направлении открытого пространства посередине двора и ухмыльнулся, показав беззубые десны: