Его чувства к Фрэнсису Кроуфорду по-прежнему граничили с ожесточением, но он никак не мог заставить себя обвинить Лаймонда в том, чего тот не совершал. Тем более, что следовало признать: именно от этого язычника, не признававшего над собой никаких законов, в огромной степени зависело спасение маленькой королевы. По мере того как один полный опасностей день сменялся другим, он с нарастающей в самых глубинах своего существа болью убеждался, что самые верные средства, какие Лаймонд мог употребить, находились под рукой: достаточно было обратиться к Уне О'Дуайер.

О'Коннор не мог присутствовать в замке по причинам дипломатического характера. К принцу это не относилось — его нейтралитет был всем известен. Госпоже Бойл и ее племяннице тоже было позволено участвовать в церемониях: они сняли в городе квартиру, где, несомненно, поселился и О'Коннор и где собирался жить до тех пор, пока посольство не отправится в свой трудный обратный путь.

Посольство все еще не приехало. Но кортеж вдовствующей королевы уже прибыл. Вскоре с позволения мадам де Паруа О'Лайам-Роу пришел навестить Марию. Мадам Франсуаза д'Эстамвиль, дама де Паруа, заурядная педантка, заменившая Дженни Флеминг, получала в пять раз большее жалованье, чем Дженни (официальным путем). За дверью он услышал знакомый приятный голос:

— Королева Кантелона, сколько миль до Вавилона?

Раздался звонкий смех.

— Продолжай, — сказал Лаймонд, и юный голос с сильным французским акцентом послушно продолжил:

— Восемь, да восемь, да восемь опять… Нет, — предостерегающе сказал юный голос, — пожалуйста, не проси меня это складывать.

— Еще чего, — оскорбленно заявил Лаймонд, — я и сам могу сложить.

Последовало продолжительное молчание.

— Что-то ты слишком долго, — сказала Мария.

— Не торопи меня.

— Я могу сложить быстрее, — заявила девочка, — получится двадцать четыре.

— Нечестно! Нечестно! Грубо и невежлива, — произнес приятный голос, прозвенев, как свадебный колокол. — У меня десять пальцев на руках и десять на ногах, а дальше я могу полагаться только на добрую и благородную принцессу Марию. Еще?

— Еще.

— Королева Кантелона, сколько миль до Вавилона?

— Восемь, да восемь, да восемь опять.

— Можно ли до темноты доскакать?

— Если шпоры добры и конь под стать.

— Велика ли твоя свита?

— Сам войди и посмотри ты.

Оба засмеялись.

Затем паж открыл дверь.

Выходя, Лаймонд помедлил и, поздоровавшись с принцем, сказал:

— Привет. Минерва вспотела. Пока никаких покушений, как видишь. Улыбнись, Филим. Я заходил к твоей даме, но не застал ее дома.

Издав глубокий, мучительный вздох, О'Лайам-Роу спросил:

— Что я должен предпринять, чтобы остановить тебя?

Лицо Лаймонда сделалось непроницаемым.

— Зайди туда, — сказал он, положив руку на дверь. — А потом спроси снова.

О'Лайам-Роу, не опуская светлых глаз, задал еще один вопрос:

— А Робин Стюарт? Есть какие-нибудь новости?

— Смотря что ты называешь новостями, -ровным голосом ответил Лаймонд. — Я видел его вчера… Разговор был интересным, но неопределенным.

— Бог мой, он что, говорил с тобой? — озадаченно переспросил О'Лайам-Роу и быстро добавил: — Так чем же все закончилось? Где он сейчас? Снова сбежал?

Лаймонд ответил не сразу, задумчиво разглядывая взволнованное лицо О'Лайам-Роу.

— Это закончилось тем, что я вышиб из него дух и ушел. Он все еще на свободе, насколько мне известно.

— Но… — громко начал О'Лайам-Роу и поспешно понизил голос: — Но это отдает девочку на расправу лорда д'Обиньи… если только ты не нашел против него настоящих улик.

Лаймонд покачал светловолосой головой:

— Я же сказал тебе. До нашей общей знакомой трудно добраться. Дело рук госпожи Бойл. Но обеим придется явиться ко двору на великие английские луперкалии 17).

В краткий миг их встречи Уна с пожелтевшими кровоподтеками на белой коже вскинула голову и спросила: «Кого ты собираешься здесь утешать и оберегать, Филим О'Лайам-Роу? Ты что, совсем потерял голову?» А потом мрачно добавила: «Хорошо. Обещаю: вреда ему я не причиню. Назови я его Тади Боем Баллахом, мне самой пришлось бы ответить кое на какой вопрос. Но пусть он только попробует взнуздать меня — ту, что разбивала сердца мужчинам получше, и я выставлю его из Франции, даже глазом не моргнув».

А теперь надо было понимать так, что Лаймонд пощадил лучника, собираясь подступиться к Уне.

— Эта внезапная нежность к злополучному Робину, безусловно, делает тебе честь. Ты предпочитаешь пожертвовать Уной?

— Надеюсь, что никем не придется жертвовать, — решительно заявил Лаймонд. — Что до Стюарта, то я решил пока не давить на него, вот и все.

— А Уна?

— Дорогой мой Филим, — пояснил Лаймонд, собираясь уходить. — Перестань беспокоиться. Ты знаешь, какие я плету тенета. Разум — первопричина всего, разум — двигатель, разум — цель.