Устроив своих подопечных, Робин отправился на другой берег руки, в Бонн-Нувель. До празднеств оставалось еще три дня, и все это время ирландцы должны были провести в Руане. Стюарт перестал уже обращать внимание на их повадки и одежду. Ему было велено приезжать каждый день и обслуживать их — показывать интересные места и вообще исполнять всякое разумное желание. А когда церемония закончится, они отправятся вместе со всем двором в зимнюю королевскую резиденцию, где уже и начнутся серьезные переговоры.

Робина Стюарта, которого больше всего на свете пленял успех, не слишком-то радовала эта возня с ирландцами. Лучник познакомил их с владельцем отеля, свел Пайдара Доули на кухню и распрощался. Он уехал, а навстречу ему галопом проскакал постельничий короля, везший послание Филиму О'Лайам-Роу, принцу Барроу, от его христианнейшего величества Генриха II Французского. В самых сердечных выражениях король приветствовал своих гостей на берегах прекрасной Франции и приглашал О'Лайам-Роу к себе в полдень того же дня, в аббатство Бонн-Нувель, одетым для игры в мяч.

— Боже мой, — изрек Тади Бой Баллах, когда придворный посланец с поклонами удалился, и прилег на кровать, выставив круглый животик.

До прихода гонца они довольно бурно обсуждали вопрос о том, что предпринять относительно человека с одной пяткой: О'Лайам-Роу признавал, что без доказательств они не смогут выдвинуть обвинение, но решил, что можно попросить Пайдара Доули время от времени присматривать за увечным Ионой и его китом. Теперь же Тади Баллах сказал:

— Боже мой, да иди ты так, как есть, в этой шафрановой сбруе и свиной коже. Хорош ты будешь в гетрах, с ракеткой, гоняясь за маленьким мячиком!

Солнце, яркое для осени, озаряло волосы О'Лайам-Роу, который стоял у окна приемной и глядел вниз на улицу. Там двигались головы, непокрытые и под капюшонами, вот колыхнулось красное перо на мужской шляпе, сверкнул шелк, затем мелькнули белая кисея и синий бархат высокого женского убора, а следом — плащ слуги. Проехала тележка, нагруженная бочонками с пивом; служанка с промокшим подолом прошла от фонтана с ведром в руке. Наконец какой-то мужчина остановился у дома напротив и прислонился к дверному косяку, поглаживая черную бороду.

— Не робей, Тади Бой. Разве не приходилось мне в хлеву на лету прихлопывать овода? Значит, смогу стукнуть и по этой бирюльке для взрослых ребят. Однако ж странный, басурманский способ приветствовать гостя.

— Он оказывает тебе честь, приглашая на дружескую встречу до формального приема, — принялся терпеливо разъяснять секретарь. — Оденься возможно аккуратнее, для нашего общего блага, и да преисполнятся уста твои лести, как соты — меда.

— Погляди-ка сюда, — сказал О'Лайам-Роу вместо ответа.

Бородач, стоявший на улице, пошевелился. Он снял широкополую шляпу без всяких украшений, почесал в голове, покрытой густыми черными волосами, и обвел крыши рассеянным взглядом. Солнце, пробивающееся сквозь печные трубы, осветило матовую белую кожу, прямой нос и черные дуги бровей. На бородаче был короткий белый плащ простого покроя; из-под него виднелись длинные черные рукава камзола и колет из грубой ткани, однако вся фигура — высокая, с тяжелыми плечами, — казалась смутно знакомой. Неумело выполненные портреты этого человека висели повсюду, и червонцы с его изображением звенели в кошельках у обоих ирландцев.

— Король, — проговорил Тади Бой. — Нет, не может быть.

— Тогда это его двойник, — заверил О'Лайам-Роу.

Они замолчали. Потом Тади Бой издал певучий, мурлыкающий звук.

— Вот оно что, — сказал он. — Ну разумеется. Это жуткое представление в среду, с которым они все так носятся. Кажется, к шествию готовят колесницу с актерами, изображающими короля и все его семейство?

Он был прав. Если присмотреться, можно было заметить, что некоторое, весьма поверхностное сходство подчеркивалось прической и формой бороды: перед ними стоял актер, вживающийся в образ. О'Лайам-Роу вдруг разозлился:

— Опасная забава выставлять двух королей в этой стране дураков.

Если брюнет, прохлаждавшийся в.. дверном проеме, и пытался разыгрывать из себя короля, то очень скоро ему пришлось оставить эту затею. Из-за угла выбежала девочка лет семи и, горько плача, бросилась к отцу. Сверху не было слышно, что она говорила, но бородач быстро надел шляпу, наклонился и встряхнул девчонку, а поскольку душераздирающие вопли не прекращались, схватил ее за руку и поволок прочь. Вид у него при этом был, как у всякого отца, которого прилюдно позорят невоспитанные отпрыски. От давешней королевской осанки не осталось и следа.