К этому причалу сегодня утром и подошел «Мазендеранский тигр», оттуда и ушел спустя сорок минут. У пирса остался лишь служебный катер с номером 0114 на борту. В свое время его унесет в море, что лишит гарнизон форта последней связи с большой землей.

С этой стороны во двор тюрьмы попасть было сложнее всего. Во-первых, окна караулки выходили на причал, во-вторых, там была такая мощная дверь, что ее вряд ли стронет с места диверсионная мина весом в десять-пятнадцать килограммов.

Как и сегодня рано утром, когда Сергей глядел на часы и мысленно воскликнул: «Наша пошла!» — он и сейчас ощутил в руках дрожь. Непонятно, отчего она возникла. И Кашинский вроде бы работу не закончил. Может, сработала та самая невидимая связь с другом, которая не покидала обоих, когда один был на пароме, а второй следовал за ним в катере?

Что-то радостное взбурлило в груди, будто до долгожданной встречи оставались считанные минуты. Словно пропиленная чугунная решетка была последним препятствием, а за ней — измученное, но торжествующее лицо Якова.

Надо верить своим чувствам, уговаривал себя уставший Сергей. Сколько они с Тритонычем не спали, сколько нервов спалили, а старик сам взялся за трудную работу, и отговорить упрямца не представлялось возможным.

Вот уже две недели Якова не терзают допросами. Отдыхал ли он от них? Нет. Он каждый день ждал очередного допроса и от этого испытывал дополнительное давление на себя, на свою пошатнувшуюся психику. Ее валило напрочь, когда Чеху вводили «сыворотку правды» (Sodium Pentothal, или пентотал натрия), сильнейший наркотик, который делает человека безвольным и заторможенным. Бороться с ним можно только одним путем: верить в то, что ты говоришь, что любая ложь, прозвучавшая из твоих уст, — правда.

Это необычайно трудно, почти невозможно. Но Яков боролся из последних сил и отдавал себе отчет в том, что вскоре он не выдержит допросов, не вынесет последствий наркотика, от которого кружилась голова, мучила жажда и нестерпимо обжигало внутренности.

«Правдивая ложь».

Здесь, в Иране, он работал с английским корреспондентом в качестве оператора, но тот куда-то пропал вместе со всеми документами и оборудованием. По чистой случайности осталась крупная сумма денег, принадлежащая англичанину. И Якову, чтобы уехать из страны, пришлось заказать фальшивый паспорт. Кто тот человек, который открыл в аэропорту по полицейским огонь, он не знает. Он — маленький человек, кто вступится за него, тем более рискнет жизнью?

— Ваше имя?

— Роман Войцехович.

— Откуда вы родом? Из какого города?

— Кромержиж.

— Где это?

— Чехия. Небольшой городок на Мораве.

— На какую компанию работал англичанин?

— "Евроньюс".

— Его имя?

— Томас Смайт.

— Это точно?

— Да.

— Что ты слышал о взрыве на пароме «Мавритания»?

— То, что он взорвался. Боюсь, не был ли мой наниматель на его борту.

Яков отвечал на английском — на том языке, на котором были заданы вопросы. Но однажды ночью в камеру ворвались охранники. Его связали и начали избивать. После чего неприметный человечек с сероватым лицом стал задавать вопросы на чистом чешском. А на этом языке Моравец говорил без акцента.

Затем ему снова задали несколько вопросов на местном наречии. Яков умело делал вид, что плохо изъясняется на иранском. И из его уст звучала заторможенная от наркотика англо-иранская мешанина, к которой привыкли его соседи по камере:

— Но мифахман. (Не понимаю.)

И снова звучит чешская речь, в голосе соплеменника неприкрытая издевательская угроза:

— У нас много времени. У нас в тюрьмах много безымянных людей. Кормить вас — рыбы в Каспии хватит. Обычно самые молчаливые через полгода говорят, кто они такие. Потому что их пускают в расход. Под ружьями они говорят очень быстро. Но их уже никто не слушает. Тебя никто не ищет, значит, ты никому не нужен. Нам тем более.

Скорее всего, думал Яков, иранские спецслужбы выжидают, пока кто-то проявит к нему интерес. Тогда они точно будут знать, откуда он. Потом — кто он. И так далее. Только этим можно было объяснить то, что он еще не имел разговора, на котором настаивал первые два дня, с чешским консулом. Он мог выложить посольскому работнику ту же «правдивую ложь» с одной-единственной целью — потянуть время и избавиться от непереносимых пыток.

Во время очередной прогулки он через колючее ограждение поинтересовался у соседей, правда ли, что некоторых заключенных расстреливают прямо здесь?

Да, подтвердил один из них. Правда. Одного расстреляли несколько месяцев назад. Тоже был «безымянный». Вытащили на середину внутреннего дворика табурет, посадили на него заключенного. Даже глаз не завязали. Пятеро военных дали по нему залп из автоматических винтовок. Все заключенные это видели.

Залп...

Военные дали по нему залп...

...Этот аэропорт напоминал Шереметьево-2, а зал вылета едва ли копировал столичный. Справа и слева паспортный и таможенный контроль. Прямо — буфет, рестораны и магазины, консульский отдел и почта. На входе — информационная служба и стойка бронирования и оформления билетов.

От стойки отошли двое — Яков Моравец и Александр Ковалев. Лампы дневного освещения под матовыми плафонами окрашивали бледное лицо Якова в безжизненные тона.

Они улетали в Чехию, но с разницей в один день: сначала Моравец, а потом Саша Маленький. Куда потом? Яков мрачно отшучивался: «Наш путь прямой, как шпиль костела».

Перед глазами Москва, угнетающая сплошным потоком машин, берущая за горло выхлопными газами и дымом горящих торфяных болот. А над ней миражем нависло перевернутое Каспийское море, в котором отражались спешащие по небу облака и неутомимое в своем однообразном походе солнце — только в зеркальном отражении оно катилось в обратную сторону; красные, зеленые и белые навигационные огни самолетов превратились в ходовые огни кораблей. Было тягостно оттого, что попасть на небо было проще, чем на Каспий.