– Договорились. Он снова откроет мне квартиру, и я подожду здесь одного человека. А может, и не одного, – высказал вслух свои мысли Аксенов. – А сейчас зовите его, пусть закрывает дверь. Еще раз напоминаю: никому ни слова, помните о телефонном разговоре с руководителем отдела ФСБ.

Как хорошо, подумал он, что ему пришла идея привлечь к этому Осоргина. Без его участия следователю пришлось бы туго. В глазах участкового он выглядел бы нелегальщиком, не смел бы просить участкового держать язык за зубами. В принципе мог, но вот внял бы его совету Егоров?

Людмила Николаевна Чернышева расписалась в квитанции; на конверте заказного письма в нижнем правом углу была знакомая маленькая птичка и приписка под ней: «Голубиная почта». Все это походило на оттиск искусно изготовленного экслибриса, а при ближайшем рассмотрении оказывалось ручной графикой.

Такие письма Людмила Николаевна получала регулярно вот уже семь месяцев подряд. Это было как раз седьмое. С первым она хотела идти в милицию, да отговорили соседки. Женщина долго не решалась воспользоваться содержимым письма. И даже второй конверт вызвал в ней сомнения. В третьем, кроме денег, оказалась короткая приписка: «Людмила Николаевна! Знаю, что вы боитесь потратить деньги, которые я вам посылаю, но я уверяю, что это от чистого сердца».

Наконец женщина решилась и впервые за последние год-два купила качественные продукты, лекарства и... кофточку, которую уже давно присмотрела в магазине.

Одна бойкая пожилая соседка как-то подала совершенно невероятную мысль:

– А может, это твой сын посылает деньги? И не погиб он вовсе. А может, в плену? Сходила бы ты, Николаевна, в церковь.

Мать солдата в церковь сходила, но облегчения это не принесло. Сын погиб, она сама видела его в гробу, хоронила. И узнала бы его из тысячи, хотя смотрела на него через маленькое окошко в цинковом гробу.

Может, кто из сослуживцев? Хотя у кого из военных есть сейчас деньги? И кто будет помогать другим, когда у самих почти ничего нет. У некоторых даже крыши над головой.

Кто же ты, пташка? – спрашивала она, рассматривая крохотный рисунок на конверте. Хотя бы показался, посмотрела на тебя. И по щекам женщины текли слезы.

Иногда она подолгу сидела у подъезда, якобы поддерживая разговор с соседками, а сама всматривалась в лица прохожих, выделяя из них молодых, ровесников ее сына. Может, ей показалось, но она два или три раза видела улыбку на лице крепкого парня, который часто проходил их двором. Ей хотелось кинуться за ним вдогонку и тихо, чтобы не слышали соседи, спросить: «Это ты?» И обязательно услышать подтверждение. «А почему не заходишь?»

Почтальон удивленно смотрела в лицо женщины, трогательно рассматривавшей маленький рисунок на конверте.

– Вам плохо?

– Что?.. Нет-нет, не беспокойтесь. Извините, забыла – я расписалась?

Почтальон спускалась по лестнице, оборачиваясь на седовласую женщину. Та все еще стояла в дверях с письмом в руке.

А Людмила Николаевна думала, что деньги сейчас кстати: у соседки умер муж, а хоронить не на что. Нужно помочь.

Аксенов, позвонив Осоргину, снова отослал Прокопца проветриться.

– Вадим Романович, Аксенов беспокоит. Был я на квартире Ремеза. Подтверждается, что именно там проводились сборы отряда. Прокурено все, раскладушки в комнате. Но ничего существенного, что бы могло помочь Николаю, не обнаружил. Извините за беспокойство.

Осоргин, как обычно, бросил ворчливое «угу» и спросил:

– Все у вас?

– Да.

– Всего хорошего.

Аксенов махнул рукой на недовольный голос Осоргина и положил трубку.

Точно такой же недовольный голос он слышал пять минут назад в кабинете прокурора. «Не затягивай дело», – требовал шеф. Затянешь тут... Песню затянешь: «Шел крупный снег и падал на ресницы вам. Вы Северным сияньем увлеклись...» Проклятые «беркуты»... До чего додумались. Ведь осудят дураков, несколько лет будут увлекаться только Северным сиянием. Кто у них главный, интересно? Генератор идей? Наверняка Леша. А братан геолог. Два друга на букву «г». Только попадитесь мне на глаза, ну я не знаю, что будет!..

Аксенов уже два часа находился в квартире Ремеза. По большей части кумекал, чем ждал. На встречу с дружками Алексея он больших надежд не возлагал, питала сама атмосфера «берлоги»; следователь так и представлял себе десяток парней, которые тесным кружком расположились за столом, играет музыка... что там предпочитает Алексей Алексеевич?.. Ага, «Aerosmith» или «U-2» – подходящая музыка... она заглушает заговорщические голоса, Ремез штампует конверты... Нет, конечно, это не так. А как? Осоргин говорил о двух человеках из отряда, о которых ему ничего неизвестно. Один из них Ремез, это точно, кто же второй? Кто отважился пойти вместе с Колькой? В городе, кроме Ремеза, из «беркутов» никого нет – ни бывших, ни действующих, только двоюродный брат Аксенова. Остальные или бывшие спецы, или до настоящего времени проходят службу. Где? Могут в ОМОНе, в налоговой. Не хочется, чтобы из налоговой. Бойцы тут ни при чем, но вот начальник у них больно спесивый – адреналин с молоком, того гляди сосуды лопнут от натуги.