Нас спасло какое-то животное. Понятия не имею, что это был за зверь, — не сумела разглядеть. Гладкое, лоснящееся на свету пятно скользнуло по мелководью и юркнуло в нору на противоположном берегу. Должно быть, водяная крыса — в фауне я разбираюсь плохо. Впрочем, неважно, кто именно обитал у ручья, главное другое — преследователь решил, что круги на воде именно от этого ночного зверька, что-то пробормотал и швырнул вслед несчастной крысе камень, — настоящий мерзавец. В нашу спасительницу он, разумеется, не попал, и та без помех скрылась в своем жилище. А человек повернул назад — я слышала, как он пробирается сквозь заросли, больше не пытаясь соблюдать тишину.

Его фонарик сослужил мне добрую службу. В отраженном от скал и воды свете я сумела хоть немного рассмотреть поврежденную руку Джона. Когда преследователь удалился на изрядное расстояние, я вздохнула и стащила с себя блузку, которая больше напоминала истерзанную половую тряпку. Но ничего другого в моем распоряжении попросту не было. Конечно, странновато я буду выглядеть, пытаясь голой по пояс поймать машину, но если у меня такой же неприглядный вид, как и у Джона, наличие или отсутствие блузки не имеет никакого значения.

По натуре я законченная оптимистка. Но тогда, находясь во тьме и грязи наедине с человеком, который медленно истекал кровью у меня на коленях, а вокруг рыскала толпа кровожадных головорезов... да-да, вы угадали — я впала в отчаяние. Я пребывала в таком унынии, что даже подумывала, не сдаться ли добровольно в плен: Джону требовалась немедленная медицинская помощь. Но стоило этой нелепой мысли зародиться в моем уставшем мозгу, как я поспешила с негодованием отбросить ее. Пусть наши шансы на спасение ничтожны, это все же лучше, чем полное отсутствие шансов. А именно это нам и грозит, если снова окажемся в лапах негодяев.

Мой отец, большой знаток избитых афоризмов, девизов и изречений, наверняка покопался бы в своей коллекции банальностей и нашел чем меня ободрить. «Не падай духом». «Не покидай тонущий корабль». «Надеяться надо до последней минуты»... И был бы прав!

Через четыре часа после того, как я едва не покинула тонущий корабль, мы сидели в кузове пикапа, который мчался по римским пригородам.

Небо на востоке начало светлеть, звезды медленно меркли. Забитый овощами пикап, подобравший нас, похоже, сбежал из музея автомобилестроения — ехал он лишь на честном слове. Да и удобствами наш транспорт не отличался — еле втиснувшись в кузов, к груди я нежно прижимала мешок с морковкой, а угол ящика с помидорами впился мне в бок. Джон полулежал на мешке с картофелем. Наверное, это было не лучше, чем сидеть на камнях, но бедняжка не жаловался.

То, каким образом мы оказались в антикварно-овощном пикапе, достойно отдельного рассказа. Джон пришел в себя, когда я ощупью пыталась перебинтовать ему руку, и тут же принялся отпускать ехидные замечания по поводу моей медицинской сноровки. Пришлось рявкнуть на него, хотя с больными и полагается говорить терпеливо и ласково. Перевязав рану, я осведомилась, способен ли больной ходить. Джон вежливо ответил, что он с превеликой радостью рассмотрит иные разумные варианты. Таковых было не много, и ни один из них не казался разумным. Мы не могли ждать, когда утро позолотит небо и преподнесет нас преследователям на блюдечке.

Поэтому мы пошли. Тут нам немного повезло. Впрочем, везение тут ни при чем — везет, как известно, сообразительным и находчивым. Речь идет об одежде. Едва мы выбрались из ущелья, как в голове моей засвербила мысль о том, что негоже показываться на люди в таком виде. Вот я крутила этой самой головой по сторонам, и не напрасно. На окраине Тиволи я обнаружила нерадивую и весьма легкомысленную домохозяйку, точнее, ее бельишко, игриво развевавшееся на ночном ветерке.

Джон, разумеется, остался недоволен своим новым костюмом. Штаны едва прикрывали ему колени, а в каждой брючине могло поместиться как минимум два Джона. До чего ж он привередлив! Зато синяя рубашка из грубой ткани оказалась очень милой и, главное, большой. Требовалось много ткани, чтобы прикрыть перевязь и боевые раны.

У меня был выбор: бесформенное одеяние ржаво-черного цвета, принадлежавшее почтенной матери семейства, или юбчонка с блузкой из искусственного шелка из гардероба ее дочери. Джон обвинил меня в тщеславии, когда я выбрала последнее. Одежда была несколько коротковата и тесна до ужаса, но на мой выбор повлияло отнюдь не тщеславие, что я и доказала, когда небрежным взмахом руки остановила первый же фургончик.

Нельзя сказать, что водитель и его напарник обрадовались Джону, который прятался в придорожной канаве. Но возражать они не стали. Ребята оказались братьями и ехали на рынок в Рим.

Так мы очутились среди овощей. Не знаю уж, что наши новые знакомые думали о нас. Наверное, они не особо задавались этим вопросом, приняв нас за безденежных студентов. Этот народ толпами бродит летом по дорогам Европы, ночуя в стогах и прочих непрезентабельных местах и клянча еду. К детям автостопа в Италии давно уже привыкли.

Едва только мы забрались в машину, Джон тотчас провалился в сон. Мне тоже полагалось чувствовать усталость — ночь выдалась бурной, но нервное возбуждение не давало заснуть. Я обнимала морковь и наблюдала в щель между дверцами, как над Римом встает солнце.