Так вот оно что! Объяснение простое и очевидное, как из учебника психологии. Я-то думала, что тревога старой графини за здоровье Луиджи — это обычная заботливость бабушки о единственном внуке. Но у старушки имелись причины для тревоги. У Луиджи могло и не быть дурной наследственности, но когда мать помещают в сумасшедший дом, это не может не сказаться на душевном здоровье ребенка.

Бедняга Бруно в замешательстве глядел на мальчика. Луиджи было невозможно узнать. Юноша плакал, но слезы отнюдь не затуманили его взгляда. Пистолет смотрел точнехонько на меня.

Внезапно с улицы донесся звук автомобильного гудка. Пистолет в руке Луиджи дрогнул. Послышался хруст гравия — тяжелая машина, скрипя тормозами, въехала на подъездную дорожку. У меня хватило времени, чтобы в сердцах обругать Пьетро (почему он в таком случае не прихватил с собой пару полицейских машин с включенными сиренами?), прежде чем Джон, словно подброшенный пружиной, вылетел из кресла. Плечом он ударил по руке с пистолетом, и пуля взвизгнула у меня над ухом. Ох, ну почему я не уродилась толстенькой коротышкой?!

Комната превратилась в хаос. Я шлепнулась на пол, Бруно налетел на Джона, княгиня Кончини ринулась к двери, Луиджи лихорадочно озирался в поисках оружия. Я добралась до него раньше, но могла не торопиться. Юноша превратился в рыдающую развалину еще до того, как я выхватила оружие из-под его пальцев.

Я направила дуло на Бруно, который держал Джона мертвой хваткой.

— Отпусти его!

— Не стреляй! — хором выкрикнули Бруно с Джоном и изумленно вытаращились друг на друга.

Дверь распахнулась, и в комнату прошествовало олицетворение Ярости. Видимо, Пьетро переодевался, когда я позвонила. Он так и остался в роскошном халате из тяжелого зеленого шелка. Только теперь я поняла, почему еще более толстый и потешный с виду Цезарь мог повелевать целой империей.

— Бруно! — прогремел Пьетро. — Отпусти его!

Громила покорно подчинился. Джон рухнул на пол, словно мешок с мокрым цементом. Да, сегодня у него выдался далеко не самый лучший день.

Джон был без сознания. Я подползла к нему, пристроила его голову у себя на коленях и осведомилась:

— Где нюхательная соль?

Благодаря взятке в пять тысяч лир и доброму расположению служителя, охранявшего выход на летное поле, я смогла пройти к самолету и самолично проследить за погрузкой контейнера. Отличить мой груз было несложно — это оказался самый большой ящик. Когда тележка с багажом проезжала мимо, я услышала низкое рычание. Ветеринар вколол Цезарю приличную дозу успокаивающего, готовя его к перелету, но даже в полубессознательном состоянии пес испытывал сомнения в правильности происходящего.

Рядом со мной, опустив одну руку в карман пиджака, а другую баюкая в черной шелковой перевязи, стоял Джон и с сомнением взирал на контейнер.

— За каким чертом тебе понадобилось это чудовище?

— Для прогулок, — мечтательно сказала я. — Поздней ночью. По мюнхенским закоулкам. Жду не дождусь.

— Хорошо, что ты меня предупредила. Постараюсь ограничить свою ночную деятельность другими городами.

— Я и не рассчитывала, что ты возьмешься за работу. За честную работу.

— Что, встать на праведный путь?! Мне, последователю любезных и галантных британских авантюристов? — Джон хотел было улыбнуться, но передумал. Нижняя губа у него до сих пор имела причудливую форму. — Я все равно не могу так просто выйти из игры, когда за мной охотится полиция трех стран.

— Прости.

— Да ничего. Мне бы не хотелось, чтобы тебя мучила совесть. У тебя ведь нет душевных терзаний из-за того, что ты не засадила меня в каталажку, дитя мое?

— Луиджи в клинике, так что все в порядке, — сказала я, отказываясь проглотить наживку. — Моя бедная совесть успокоится, когда всем этим безмозглым миллионерам возместят их убытки. Но Пьетро выкрутится, помяни мое слово. Он скажет...

— ...что продавал драгоценности через посредника, а копии делал для себя. Не хотел якобы признаваться, что вынужден распродавать свои сокровища. Бедняге и в голову не могло прийти, что его люди обманывают клиентов! Он ясно дал мне это понять. Посредником был я, и вполне логично, что именно из меня сделают козла отпущения. Поскольку я все равно впутан в эту историю, то почему бы не взять всю вину на себя?

— Полагаю, наш друг Пьетро хорошенько подсластил свою откровенность?