— И ты также знаешь, что уведомление о помолвке совсем необязательно влечет за собой свадьбу, а потому можешь не нервничать по пустякам. Зато это гарантирует мне, что я больше не буду представлять интереса для своих и что ты… — Он сделал совсем крошечную паузу, но Алекса все-таки успела ее заметить, — …почувствуешь облегчение, избавившись от всех охотников за приданым да и от всех других охотников тоже!

Чувствуя себя загнанной в угол, Алекса яростно покачала головой, словно отвергая все услышанное:

— Нет! Я не могу поверить, что я… что ты… Ты, должно быть, сошел с ума…

— Потому что сделал тебе предложение? — насмешливо спросил он с какой-то странной кривой улыбкой, которую она ненавидела с тех пор, как впервые увидела. — Ты ценишь себя так низко, что считаешь мужчину, который предложил тебе замужество, сумасшедшим, или ты предпочитаешь получать предложения несколько иного рода?

— Это вряд ли имеет отношение к тому, насколько я себя ценю, просто моя память неизменно напоминает мне о том, как грубо и бессердечно ты со мной всегда обращаешься, и это заставляет меня думать, что ты вовсе не искренен, а играешь в какую-то жестокую игру! — горячо выпалила Алекса, повернувшись к нему. — Или, может быть, твоя гордость требует, чтобы ты предстал перед обществом с законной невестой, прежде чем сама Элен от тебя откажется? Зачем же я буду вновь позволять тебе использовать себя таким образом?

«Испанец», — она вспомнила слова Чарльза Лоуренса, сказанные тогда, давным-давно, в Коломбо. В этот момент перед ней был не чопорный английский лорд, а только гордый, мстительный испанец с оскаленными белыми зубами, едва сдерживаемой яростью и зловещим пламенем, казалось, вырывавшимся из ноздрей, каким она его помнила прежде. Она также прекрасно помнила и этот мягкий горловой звук его голоса, неприятно напоминавший низкое рычание загнанной черной пантеры, готовящейся к прыжку.

— А я в самом деле тебя использовал? Ну тогда извини, потому что мне вспоминается совсем иное, можно даже сказать, прямо противоположное! Я помню, что получил тебя — или использовал тебя, если тебе так больше нравится, — в первый и единственный раз в том борделе, известном как храм Венеры; и ты назначила мне такую чрезмерную цену за свою удивительную девственность, которую я тем не менее заплатил! И я также прекрасно помню, что пришел туда вовсе не затем, чтобы найти тебя и потом использовать, а совсем с другими целями. Я находился там в полубессознательном состоянии под действием гашиша и всем был доволен, пока меня не побеспокоила своим вторжением жрица Венеры, которая — как это вскоре выяснилось — желала использовать меня! Мне следует продолжить?

— Нет! — резко отозвалась Алекса, стыдясь того, что краска бросилась ей в лицо. — Нет, я не желаю вспоминать ни о чем неприятном и вовсе не собираюсь заключать с тобой мнимую помолвку только для того, чтобы ты мог спасти лицо, как говорят китайцы!

Произнеся эту вызывающую фразу, она почувствовала неизмеримое облегчение, услышав, что экипаж остановился и голос лакея сказал, что они наконец приехали. Это же самое чувство облегчения позволило ей повернуться к лорду Эмбри и вежливо сказать, что ее экипаж всецело находится в его распоряжении и он может приказать доставить себя куда ему угодно.

— Спасибо тебе, моя радость, но что дальше? Я думаю, что нам еще многое надо обсудить и решить.

Уже после всего этого было легко говорить самой себе, что следовало бы быть настороже, тем более что его слова звучали так, словно бы он их откусывал. Удивительно, почему она не ударила его, не стала бороться, не закричала и не позвала на помощь, когда он имел дерзость прошептать, что доставит ее прямо на диван, поднял на руки и понес по ступенькам ее дома мимо оторопевших слуг и бедного мистера Боулза.

— Если ты предпочитаешь спасти лицо, как говорят китайцы, моя дорогая Алекса, тогда сделай так, чтобы они подумали, что ты в обмороке.

Где-то там, в глубине своего сознания, она понимала, что, как бы там ни было, он не откажется от своего намерения. И, тем не менее, даже когда он вошел в дом и спросил Бриджит, где находится комната ее госпожи, она все еще по-настоящему и не подозревала, какое чудовищное, из ряда вон выходящее дело он задумал совершить. Ее даже не насторожило, как строго он приказал Бриджит оставаться за дверью и не входить в комнату:

— Вы меня поняли? А если вы и ваш дворецкий имеете хоть какую-то каплю здравого смысла, то и остальным слугам прикажете убираться вон и оставаться внизу, пока их не позовут.

— Но… Но, милорд! Если с моей леди что-то случилось, то ее надо осмотреть.

— Я сам осмотрю вашу леди. А если вам требуется что-то сказать остальным слугам, скажите им, что мы обсуждаем планы нашей ближайшей помолвки и будущей свадьбы и не хотим, чтобы нам мешали, понятно?

Он бросил ее на постель, прямо на расшитое парчовое покрывало, причем сделал это так же небрежно, как тогда, когда он бросил ее в Индийский океан, не заботясь, утонет она или выплывет. На глазах у Алексы, распростертой на покрывале, он запер на засов дверь, а затем спокойно повернулся и посмотрел на нее с тем выражением лица, которое ей никогда не нравилось, которому она никогда не доверяла и которое никогда не желала видеть. Она крепко зажмурила глаза и повторила себе несколько раз, что это только кошмарный сон, ничего больше. И уж тем более этого не могло случиться с ней — богатой леди Трэйверс — в это время дня, да еще в цивилизованной стране. А потому, когда она откроет свои глаза снова, то лишь рассмеется своему собственному разыгравшемуся воображению.

— Ты можешь держать свои глаза открытыми или закрытыми — мне это безразлично. И ты сама можешь снять это ужасное пурпурное платье, которое на тебе надето, а также эти проклятые нижние юбки и корсет — если только не предпочитаешь, чтобы именно я проделал все это! В любом случае, моя русалка, я обнажу тебя для того, чтобы использовать, как я уже делал это и тогда, и позже. И я использую тебя во всех видах и всеми способами, которыми только сочту нужным, — слышишь ты это, девственная шлюха? Ведь ты хочешь, чтобы мужчина с тобой обращался именно так?