Как болен я. Смертельно болен.

Недуг — как выстрел — подстерег,

Пустил в нас корни, зацветая.

Земля уходит из-под ног,

А в сердце — космос созревает.

Расплакаться бы… Как тогда, с трудом разобрав эти строчки на газетных полях, случайно наткнувшись взглядом на его почерк. Она не знала, что Олег пишет стихи. Хотела потом спросить, но постеснялась. Все-таки как будто подглядела. Может быть, ему вовсе не хотелось, чтобы она читала это? И еще — может быть, не для нее, а для кого-то другого, о ком-то другом были эти слова.

Да, помнится, она расплакалась.

А теперь не может.

По ту сторону двери раздался стук. Тина быстро отошла.

— Я так и знал, что ты здесь стоишь.

Она сделала вид, что не заметила в его взгляде ничего, кроме дружелюбного интереса. Он в свою очередь великолепно изобразил беззаботность.

— Ты даже полотенца не взяла. И зубы, наверное, собиралась пальцем чистить, а?

— Что «а»?

— Я говорю, для утреннего туалета нужны кое-какие принадлежности, — пояснил Олег, — не хочешь в купе вернуться?

— Зачем? — тупо спросила она.

— Чтобы взять полотенце, зубную пасту и щетку!

Он судорожно дернул кадыком, сглатывая горечь.

Что он может сделать, ну что? Лишь бы она не смотрела вот так — сквозь, лишь бы не стояла, безвольно опустив руки! Чтобы позволила той улыбке, пробудившей его, распуститься, и не думала, будто это — грех!

А хоть бы и грех! Что с того?

Как помочь ей примириться с самой собой? Если бы он знал, что она будет страдать, он бы… Он бы — что? Остановился бы?

Даже думать об этом больно.

Но она едва держится, чтобы не сорваться в истерику. Не понимает, на каком она свете и как выбраться в привычную колею.

Зачем ей еще и это?

Нагромождения нелепых случайностей, болезненных откровений, — разве мало? Чудовищный кошмар, тот, что поразил ее воображение в Бердске, он объяснит, но что потом? Получается, будто он свалит на ее плечи еще одну ношу, и — разбирайся, как знаешь.

Ей снова придется возвращаться в прошлое. А значит, снова переживать все то, что уже давно прожито и уложено в дальний, самый дальний уголок.

Ради чего?..

Олег насильно впихнул ей в руки полотенце, проводил до туалета, а сам обосновался у окна напротив, будто сторожевой пес. Плохой пес. Преданный, но предавший. По сути, выходит так, и никуда не деться от этого. Разве что в окно выпрыгнуть и покончить с этой канителью раз и навсегда.

Он взял себя в руки и попробовал отрепетировать речь.

Для начала он попросит ее слушать спокойно, не перебивая. Он возьмет ее за руки и будет глядеть в глаза, ожидая момента, когда в них появится понимание. А если не появится?

А если в глаза смотреть он не сможет?

Должен.

Он должен рассказать ей, как все было на самом деле.

Олег прожил в Москве меньше года, даже первый курс отец ему закончить не дал. Особых усилий для этого не понадобилось. Хороший товарищ Морозова-старшего побеседовал с ректором, популярно объяснив, что у сибирского парнишки слишком много соблазнов в столичной жизни, а родителям за него беспокойно. Очень беспокойно. Они вполне допускают, что их сын — талантлив и хороший студент, в связи с чем утрата для института может стать ощутимой. Они понимают и готовы возместить.

К следующей сессии студент Морозов не был допущен. Качать права было бесполезно, да и совершенно не умел он тогда постоять за себя.

Жить в столице было не на что и негде. Перспектива армии при таком раскладе показалась Олегу не такой уж мрачной. Отца она тоже устраивала. Воинская служба в любом случае учит порядку и выдержке, которых сыну пока не хватало. Морозов-старший запасся терпением и стал ждать, пока отпрыск вернется домой: возмужалым, дисциплинированным и главное — поумневшим в достаточной степени, чтобы понять, какую замечательную судьбу ему приготовил отец. Нет, распоряжаться жизнью сына он не собирается, но и с заданного направления сойти ему не позволит.

Олег сопротивлялся. Он смутно представлял, кем теперь был его отец. Криминальный авторитет, главарь местной мафии — кажется, это так называется? Душа сына к такой карьере не лежала.

Деньги? Пока денег ему хватало и в газете, куда он устроился сразу по возращении из армии. Власть? О ней он никогда и не мечтал.

Из огромной двухэтажной отцовской квартиры он без малейшего сожаления переехал в коммуналку, однако продолжал все же бывать дома. Обрывки телефонных разговоров, колоритная наружность отцовских гостей, опасливые мамины взгляды — все это не могло пройти мимо его внимания. Юношеский максимализм заработал на всю катушку. Олег понял, что не может оставаться в стороне.