Шрифт:
— Чего ты боишься на этот раз?
— Отстань!
— Меня?
— Отпусти!
— Себя?
Она всхлипнула. Как-то так получалось, что рядом с ним она позволяла себе быть слабой.
— Морозов, ты меня презираешь?
Столько горечи было в ее голосе, что теперь испугался Олег. Что она придумала себе?
— Дура! Ну какая же ты дура!
— Я правда не знаю, что теперь делать, — едва слышно пробормотала Тина и посмотрела ему в глаза.
Как будто запрокинула голову в небо. И оно — тяжелое и хмурое — просветлело от ее взгляда.
— Ты очень красивая, — моргнув, сказал Олег.
— Не ври!
— Правда!
Он медленно притянул ее к себе. У нее был еще шанс освободиться… А еще были его глаза совсем близко, и его тепло, и надежность плеча.
И так хотелось вспомнить, каково это — беспечно, уверенно прильнуть к его плечу!
Она поняла, что сейчас заплачет, и опустила ресницы. Вместе со слезами ее покидали страхи, сомнения, боль. Только он остался с ней, только он.
Нежность растянула секунды в года.
Держа в ладонях смуглые щеки, он думал, что мог бы смотреть бесконечно на эти губы, на пронзительность скул, на стежки морщин, на тонкие веки, прикрывшие бездну. Смотреть, как упрямится подбородок и удивляются брови.
Смотреть и подмечать детали — трогательные, смешные, разные.
Он мог бы смотреть на нее неотрывно. Но насмотреться — не мог.
Тина осторожно открыла глаза и увидела его.
За окном мельтешила зима, поезд трудолюбиво грохотал колесами, на столике подпрыгивал пластмассовый стаканчик.
Они глядели друг на друга, спутавшись руками, ногами, вздохами.
А потом — словно в одну секунду разверзлась небесная хлябь.
…Теперь все получалось как-то иначе — медленно, связно, восхитительно бесстыдно. Каждое движение было отчетливо, каждая складочка, каждый изгиб раскрывался навстречу жадным губам и пальцам.
Тина вдруг обнаружила, что в нем не осталось прежних мальчишеских острых углов, а весь он — плотный, складный, налитый жизнью. И эта жизнь сейчас принадлежала ей!
Так же ликуя, Олег забредал в незнакомые переулки ее тела. И нежили пальцы сочную тяжесть груди, что раньше легко умещалась в ладони, и было губам горячо на рубце внизу живота, на окрепших бедрах…
ГЛАВА 28
Наверное, кто-то из них, а может быть, оба не сдержали птичьей — секундной, страстной — песни на взлете. И в стену загрохотали возмущенные соседи.
Тина засмущалась, но хихикнула невольно, когда Олег в притворном ужасе принялся пихать ее в угол, приговаривая:
— Быстро, быстро, сейчас придет полиция нравов!
— Дурак! Олег, ну, правда же, неудобно!
— Извини, — он вытащил ее из угла и пристроил у себя под боком.
— Да не это неудобно, — поморщилась она.
Он как будто задумался.
— А что?
— То самое, — пробурчала она под нос. — Неприлично.
Олег сделал вид, что не слышит. У него было занятие поинтересней. Ленивыми пальцами он забрался в шелковистую упругость ее волос, и носом терся в плечо, смутно мечтая скоротать вот так остаток вечности.
Тина, разом обмякнув, прикрыла глаза.
Да леший с ними, с соседями!
— В каком ухе у меня звенит? — с тихим азартом вдруг прошептал Олег. — Только точно угадай. Я тогда желание загадаю.
Он уже знал, какое.
Чтобы поезд никогда не останавливался.
— В левом, — поразмышляв, заявила Тина.
— У, — протянул он разочарованно, как будто дорога на самом деле могла не кончаться.
— Тогда в правом, — серьезно предположила она, приподняв голову, чтобы посмотреть на него.
— Вот сейчас правильно, — кивнул Олег с важностью.
Тина хлопнула по его широкой груди.
— Вот дурак! Это же телефон звонит!
— Телефон? — недоверчиво округлил он глаза.
— Такая штука со шнуром и трубкой, — пояснила Тина, вскакивая. — Можно и без шнура.
— А без трубки можно? — заинтересовался он, уже понимая, что этих минут не вернуть.
Тина не ответила, роясь в куче одежды. Наконец, из кармана мятой блузки был извлечен сотовый. Он моментально разразился торопливым кудахтаньем: