«Arrivederci» (Д o свидания) — ответил ему Динале.

«Нет, нет. Не надо иллюзий. Прощайте!» 16 апреля состоялось последнее заседание совета министров Социальной республики. «Следующая встреча, — объявил Муссолини, — состоится в Милане». Эти слова он произнес ироническим тоном, как бы напоминая всем, и прежде всего оппонентам, о своем триумфальном посещении этого города в декабре. В Гарньяно Муссолини чувствовал себя крайне неуютно и однажды, беседуя с Меллини, он признался: «Мне никогда не нравилась эта дыра; здесь я чувствую себя оторванным от народа. Рим для нас потерян, поэтому Милан будет столицей Итальянской Республики [45] ».

Вопреки советам Вольфа и Рана, ранним вечером 19 апреля Муссолини отправился в Милан под охраной немецких солдат во главе с командиром роты СД Отто Киснаттом и штурмфюрером СС Фрицем Бирцером, молодым человеком с печальным выражением лица, которому было поручено не спускать с дуче глаз ни на секунду.

Солнце уже клонилось к горизонту. Пора было ехать. Муссолини попрощался с Рашель в саду виллы Фельтринелли, обещав вернуться за ней позже. Рашель впоследствии рассказывала, что, прощаясь, Муссолини упомянул о Вальтеллине, как своем последнем оплоте в Италии, но у нее уже не было сил спорить с ним. Со своей сестрой Эдвигой он был более откровенен. Германия находится на пределе своих сил, сказал он сестре, после окончания войны ее территория будет поделена между Россией и западными союзниками. Что касается его самого (тут Муссолини не смог отказать себе в удовольствии в очередной раз продемонстрировать свое красноречие), то он готов «вступить в безмолвные просторы царства смерти».

В Милане Муссолини устроил свою резиденцию на первом этаже префектуры, располагавшейся в Палаццо Монфорте. В течение пяти дней к нему не иссякал поток посетителей. Нескончаемые разговоры, проходившие в острой, почти истерической атмосфере, восстановили его силы. Он приехал в Милан угрюмым, подавленным и безразличным, но к 20 апреля обрел спокойствие и уверенность. Он даже заговорил об организации обороны в Вальтеллине. По его мнению, сопротивление противнику в течение месяца дало бы возможность сформировать стабильное правительство и добиться почетного мира. Он энергично обсуждал идею создания антимонархистского фронта, предложив включить туда социалистов.

20 апреля Муссолини встретился с журналистом Г. Кабеллой, который, вопреки слухам о плохом здоровье дуче, нашел его в очень хорошем состоянии. По словам Кабеллы, Муссолини даже поправился по сравнению с их предыдущей встречей; он был приветливым и спросил журналиста, что бы он хотел получить на память о встрече. «Подарите мне вашу фотографию с автографом», — попросил Кабелла. Муссолини, следуя своей давней привычке, подписал фотографию с апломбом: «Год XXIII от начала фашистской эры». Создавалось впечатление, будто он считает, что фашистскому строю ничего не угрожает. Он добавил, что хотя его карьера как руководителя страны окончена, он верит в будущее Италии и в бессмертие идей фашизма.

«Вы действительно доверяете Шустеру?» — спросил Кабелла.

Муссолини посмотрел в окно, затем широко развел руки в привычном жесте и ответил так: «Он немного болтлив, но божьему человеку нужно верить».

«А что вы можете сказать о новом секретном оружии? Оно действительно существует?» — «Да, существует, — многозначительно сказал Муссолини, — несколько дней назад меня проинформировали об этом». Заговор против Гитлера представлял собой попытку повернуть ход истории вспять, но вскоре события приняли другой оборот.

Муссолини попросил Кабеллу ознакомить его с окончательным текстом статьи до ее опубликования в «Пополо ди Алессандрия». И некоторое время спустя его видели за правкой текста, которую он делал с привычной для себя скрупулезностью.

21 апреля, прибыв на встречу с Муссолини, Ран отметил, что в тот момент Муссолини выглядел спокойным и невозмутимым. Но послу показалось, что он уловил в его взгляде выражение предсмертной тоски. На столе Муссолини лежала книга стихов Мёрике. Такое настроение не могло сохраняться долго: каждый час поступали сведения о потерях, об отступлении войск, об оставленных городах. Военная катастрофа приближалась. 20 апреля Муссолини узнал о налете вражеской авиации на Болонью и поэтому отменил свое выступление в Миланском соборе после окончания праздничной мессы по случаю годовщины со дня основания Рима. 22 апреля поступила информация о продвижении войск союзников в долине реки По и о падении Модены и Реджо. На другой день была захвачена Парма и потеряна связь с Кремоной и Мантуей. Вечером того же дня партизаны вошли в Геную, а армия Тито заняла Фьюме.

Под натиском противника немецкие части стремительно отступали. Когда войска союзников были всего в 60 милях от Милана, стало ясно, что планам о месячной обороне в Альпах не суждено сбыться. Грациани полагал, что с военной точки зрения идея создания оборонительного рубежа в Альпах не выдерживает никакой критики, однако ему не удалось убедить в этом Муссолини и Паволини. Для них обоих значение этой операции заключалось не столько в военном успехе, сколько в том, чтобы ее проведением обеспечить торжество идей фашизма.

Его друзья и соратники пытались организовать побег из Италии. Буффарини-Гвиди предлагал ему скрыться в Швейцарии, бывшая любовница Франческа Лаваньини, находившаяся в Аргентине, прислала письмо, в котором умоляла Муссолини приехать к ней. Кларетта Петаччи предложила инсценировать автокатастрофу, после этого объявить о гибели Муссолини и, воспользовавшись замешательством, скрыться. Доктор Захариа вместе с одним из секретарей брался обеспечить побег в Испанию, а Тамбурини — даже в Полинезию. Но все предложения о побеге были им отвергнуты. Ему было суждено умереть в Вальтеллине. Его путь завершен, но идеи фашизма переживут его. В своем последнем выступлении перед группой офицеров, специально приехавших, чтобы услышать дуче, он с прежним блеском говорил о «бессмертии фашистской партии и фашистских идей».