Развлечения, игры, вечеринки, невообразимое богатство, дом, похожий на дворец со множеством слуг, живущих в постройке над гаражом, где стоят, по крайней мере, девять дорогих автомобилей…

Кто бы мог подумать, что моя мать выросла в такой семье? Почему она постоянно спорила с отцом, пытавшимся ограничить ее траты, когда она могла просто написать домой и просто попросить, пусть униженно?

Я медленно прошла через прихожую в свою комнату и остановилась перед серебряной шкатулкой, где балерина делала арабески, когда крышка открывалась. При этом она могла увидеть свое отражение в зеркале. Я услышала, как шкатулка прозвенела свою мелодию: «Кружись, балерина, кружись…» Я могла ее стянуть, если бы у меня было куда ее спрятать.

Прощай, моя розовая комната! Прощай, моя маленькая белая кровать с прошитым швейцарским одеялом, под которым я болела корью, свинкой, ветрянкой.

Прощай, папа, теперь я не смогу представить, как ты сидишь на краю кровати, взяв меня за руку, или приносишь мне из ванной стакан воды. На самом деле мне совсем не хочется уезжать, папа, я бы лучше осталась здесь, где все напоминает о тебе.

— Кэти, — мама стояла в дверях, — сейчас не время стоять и плакать. Комната есть комната. За свою жизнь ты успеешь пожить во многих, поэтому поторопись, собери свои вещи и вещи близнецов, пока я тоже собираюсь.

Мне казалось, что внутренний голос нашептывает мне, что за свою жизнь я действительно успею сменить тысячу комнат, и… я поверила.

Пока мама упаковывала свои вещи, мы с Кристофером побросали свои в чемоданы, добавив несколько игрушек и одну настольную игру. В ранних вечерних сумерках такси отвезло нас на станцию. Мы ускользнули украдкой, не попрощавшись ни с одним из друзей, и поэтому мне было больно. Мама настаивала, чтобы все было именно так. Я не могла понять, почему. Наши велосипеды остались в гараже вместе со всем, что нельзя было увезти.

Поезд мчался через темную звездную ночь к далекому горному поместью в Виргинии. Мимо проносились спящие городки и небольшие селения, рассыпанные в темноте фермы со светящимися прямоугольниками окон, которые одни только и говорили об их существовании.

Мы с братом не хотели засыпать, стараясь не пропустить ни одного из тех видов, что открывались из окна, и, Боже праведный, сколько нам надо было обсудить! В основном разговор касался того величественного и богатого дома, в великолепных апартаментах которого нам предстояло жить. Мы будем есть на золотой посуде, а подавать будет лакей, одетый в ливрею. Я полагаю, что у меня будет собственная горничная, чтобы заботиться о моей одежде, готовить ванну, причесывать мне волосы, опрометью бросаться ко мне по первому зову. Впрочем, я не буду суровой. Я буду ласковой, проницательной госпожой, такой, о которой мечтает любая служанка, до тех пор, пока она не разобьет что-нибудь. Тогда я обернусь настоящей фурией с ужасными вспышками гнева и выскажу ей все накопившиеся претензии.

Оглядываясь на ту ночь в поезде я понимаю, что именно тогда я начала взрослеть и философствовать. Приобретая что-то, мы одновременно что-то теряем, поэтому, думала я, надо привыкать к новому положению вещей и пытаться взять от него возможно больше.

Пока мы с братом размышляли о том, как мы будем тратить наше будущее состояние, в наше маленькое купе протиснулся крупный, лысеющий мужчина-кондуктор, и, с восхищением оглядев нашу мать с головы до ног, вежливо сказал:

— Миссис Паттерсон, через пятнадцать минут поезд прибывает на вашу станцию.

Почему теперь она стала называться «миссис Паттерсон»? Я была удивлена и озадачена. Я бросила вопросительный взгляд на Кристофера и поняла, что он тоже сбит с толку.

Проснувшись и явно чувствуя себя не в своей тарелке, мама широко открыла глаза. Ее взгляд переметнулся с кондуктора на нас, а потом она со страхом посмотрела на спящих близнецов. На глазах у нее появились слезы, и она вытащила из сумки салфетки, которыми стала тщательно вытирать в уголках глаз. Потом последовал вздох, такой тяжелый и такой печальный, что мое сердце тревожно забилось.

— Да, спасибо, — сказала она кондуктору, который продолжал с восхищением смотреть на нее. — Не волнуйтесь, мы готовы выйти.

— Мэм, — ответил тот, озабоченно глядя на карманные часы, — сейчас три часа ночи. Вы уверены, что вас есть кому встретить?

Он перевел взволнованный взгляд на меня и Кристофера, а потом на спящих близнецов.

— Все в порядке, — уверила его мать.

— Учтите, там очень темно, мэм!

— Уверяю вас, я могу дойти домой с закрытыми глазами.

— Но похоже доброго дедушку-кондуктора явно не удовлетворил такой ответ.

— Леди, до Шарноттсвилля час езды на машине. Мы высаживаем вас и ваших детей практически в никуда. В пределах видимости от станции нет даже ни одного дома.

Чтобы прекратить дальнейшие расспросы, мать ответила, стараясь придать голосу как можно более холодный оттенок:

— Нас встретят.

Нас позабавило, что она может внезапно говорить так высокомерно, и затем оставить в стороне свой пренебрежительный тон так же быстро, как снять шляпу.

Мы прибыли на место назначения.