Я следила за тем, как ее грудь то поднимается, то опускается, и подумала о том, что в этой же постели Алисия занималась любовью с Гарландом. Возможно, Малькольм был прав; здесь действительно обитали привидения; возможно, именно в ту самую минуту дьявол завлекал Коррин в свои сети.

Я следила за ней украдкой; я не мешала посещать ей эту комнату и надевать старые платья Алисии и матери Малькольма. В глубине души я осознавала, что здесь обитал не просто дух Алисии или Коррин — казалось, сам дьявол пришел сюда, чтобы испортить и развратить мою маленькую дочь.

— Мама, мама, я стала женщиной!

Я была в саду, срезала последние летние хризантемы. Мой сад буйно расцвел в этом году, может быть, оттого, что мои дети все лето были дома со мной, и мы часто работали вместе, подкармливали и поливали цветы, пололи сорняки. Особенно высокими и гордыми казались мои элитные хризантемы — некоторые из них достигали полутора метров в высоту, они были чудесного цвета лаванды, солнечно-желтые, пурпурно —красные. Мал умолял меня принять участие в окружной цветочной ярмарке:

— Ты будешь королевой хризантем, мамочка, само собой разумеется.

Коррин тоже уговаривала меня принять участие в ярмарке, но я отказывалась. Я хотела сохранить эти цветы для нас, нашего дома, хотела сделать нашу жизнь ярче, чтобы подчеркнуть то счастье, которое наши дети принесли под мрачные своды Фоксворт Холла. Очень скоро наступит сентябрь, и дети разъедутся, вернувшись в свои пансионы, а Мал будет учиться в Йелльском университете, где станет воплощать те честолюбивые амбиции, которые возлагал на него Малькольм с того самого дня, когда сын появился на свет. Я отрезала лишь несколько мохнатых цветочных шапок, когда ко мне подбежала взволнованная Коррин, ее золотистые кудри развевались на ветру, как радуга, сплетенная из солнечного света.

— Мама, я стала женщиной!

— Дорогая, о чем ты говоришь?

— Мама, у меня появились признаки женственности. Сердце мое остановилось, и я обернулась, дрожа от испуга.

— Мама, у меня…

Лицо ее раскраснелось, большие голубые глаза были полны удивления и восторга, и она застенчиво хихикала.

— Мама, у меня появились месячные. Отныне я настоящая женщина.

Наклонившись, я обхватила ее руки своими руками. Я была ошеломлена. Коррин исполнилось четырнадцать лет, и она гордилась, что стала взрослой. Как же остро переживала я вместе с нею ее радости. У меня все было по-другому. У меня месячные появились только в шестнадцать лет, когда моей мамы уже не было на свете, и мне не с кем было поделиться своей маленькой тайной.

— Мама, сплети мне венок, чтобы отпраздновать это событие. Разве ты не так праздновала этот день в пору своей юности?

Коррин стала собирать цветы, которые я срезала, сплетая вместе стебельки, добавляя бутоны различных оттенков, чтобы получился праздничный венок. Я наблюдала за ней с горько-сладким чувством зависти и нежности. Мне совершеннолетие преподнесло лишь терновый венец. По правде говоря, я стыдилась появления менструаций, скрывая это от всех, от отца и прислуги, стыдясь и мучаясь от того, что кому-нибудь станет известно о моем обращении к Богу и призыве помочь мне остаться маленькой девочкой. Я не хотела быть женщиной, и не без оснований, ибо что принесла мне жизнь, кроме разочарований и детей, которые готовились жить своей взрослой жизнью, и вот передо мной стояла моя младшая дочь, ставшая женщиной, которой я никогда не была и которой мне не суждено было быть.

Коррин присела на карусель, стоявшую посреди сада.

— Неужели ты ничего не расскажешь мне о любви, мама? Разве я уже не взрослая? О, во мне столько желаний, что я могу разорваться.

— О любви, Коррин? Ты ведь совсем еще ребенок.

— Но, мама, у меня столько вопросов. Мне так… — Она наклонила голову и прикрепила к золотым кудрям несколько ярких незабудок. — Мне так хочется узнать обо всем.

— Коррин…

— Когда мужчина целует тебя, мама, что ты чувствуешь внутри?

— Дорогая…

— Когда он сжимает тебя в объятиях, — она обхватила себя, подпрыгнула и завальсировала среди цветов, — ты чувствуешь, будто земля кружится у тебя под ногами?

Мама, я должна обо всем знать. Я умру с тоски, если проведу остаток своих дней в Фоксворт Холле. Я хочу любить, хочу выйти замуж, я хочу вальсировать каждый вечер. Я хочу уехать в круизы в далекие страны, где женщины не носят блузок, и мужчины бьют в барабаны. О, я знаю: папе это не понравится. Он хочет, чтобы я оставалась маленькой девочкой, но этого не будет. Тебе ведь тоже когда-то этого хотелось, мама. Ты, наверное, тоже хотела встретить мужчину, который носил бы тебя на руках, обещал бы любить тебя всегда, от прикосновений которого к тебе дрожала бы земля. Заставлял ли тебя папа испытывать нечто подобное?

— Твой отец…

— Он такой красивый, держу пари, да, держу пари, — она обняла меня за талию и начала кружить со мной по саду. — Держу пари, ты сходила от него с ума.

Тут я внезапно остановилась и присела на карусель, чтобы перевести дыхание. Неужели Коррин увидела боль в моих глазах? Страсть, к нему? Да, я испытывала страсть — страсть безнадежного ожидания любви. Но что я получила взамен?

Воплощением нашей свадьбы, обещавшей нежный и чудесный союз, стало насилие. Он терзал меня с именем матери на устах. Таким было мое посвящение в любовь. Малькольм так и не полюбил меня.