— Волчонок, — спросил он, — что, у тебя сегодня язык прямой?

— У меня и не было кривого, — отвечал Волк живо.

— Хорошо, хорошо, мальчуган, не будем заниматься пустяками. Подумал ли ты о словах, которые пташка заронила вчера в твои уши?

Кенет узнал голос. Он прежде слыхал его и не мог забыть: то был голос Марка Морау.

— Мудрецы не внимают всякой перелетной пташке. Ты желал видеть Волчонка. Вот я и пришел. Кривой Язык, говори.

— Ты не сын Волка, потому что волк бежит, куда хочет, а ты носишь ошейник, — сказал Морау, подстрекая его.

— Волк не раб!

— Вот уж не вижу ни малейшей разницы между рабом и тобой. Твой дух обуздан. Ты потерял любовь к свободе. Ты повинуешься, как собака, приказаниям своей госпожи. Гордость храбрых черноногих умерла в тебе.

— Кривой Язык, это ложь, — отвечал Волк запальчиво, — лучше говори прямо, что надо от меня, а не то уши молодого Волка не станут внимать твоим словам!

— Мое дело ограничивается, как тебе известно, бледнолицей девушкой, которую ты называешь Восход Солнца. Сердце мое преисполнено ее красотой. Я хочу взять ее в свой вигвам.

Каким-то внутренним чутьем Кенет понял, что при этих словах Марк Морау старается прочитать мысли индейца по его лицу.

— Что же дальше? — спросил мальчик.

— Твои родные здесь по соседству.

— Это люди моего племени, но не мои родные.

— Их кровь течет в твоих жилах, и голос крови призывает тебя присоединиться к твоему народу.

— А что дальше?

— Ты пользуешься правом находиться рядом со своей госпожой, поэтому тебе несложно, под каким-нибудь предлогом, заставить ее отстать от отряда или заманить ее от своих объездом направо или налево. Если твои узнают о существовании такого плана, то они засядут поблизости и отрежут трапперам путь к отступлению. Они действуют заодно с отрядом Северо-Западной компании, люди которой поддерживают мои интересы. Бледнолицая красавица последует со мной, а ты, сбросив с себя иго унизительного рабства, отправишься дышать свободным воздухом в шалашах черноногих.

— Не могу я изменить женщине с глазами лучезарными, как восход солнца, — возразил индеец тревожно.

— Ну, послушай же, у тебя будут лошади, ружья, стальные блестящие ножи, ведь один их блеск ослепит твоего врага. Назначим дело на завтра. Если же завтра окажется неудобно, то на послезавтра, и так далее, пока не представится случай.

— Восход Солнца имеет доброе сердце, она очень добра к Волку. Кривой Язык, ее сердце не лежит к тебе.

— Неужели сын краснокожего дошел до того, что полюбил свой ошейник? Неужели цепь для него мать, ошейник — отец?

— Ты подстрекаешь меня ко злу, — сказал Волк с горечью.

— Пустое! Дело в том, что ты слишком нерешителен и не заслуживаешь свободы, — бросил Марк с явным презрением.

— Это речи лживого языка, — возразил Волк.

— Глупый мальчишка! Неужели ты не знаешь, что за тобой строго присматривают, что охотники имеют приказание убить тебя, как дикого зверя, в случае, если ты вздумаешь бежать?

— Не верю, — возразил Волк.

— Затяни же свою узду покрепче и да будет твое имя позором для храбрецов твоего племени.

— Кривой Язык, я обдумаю твои слова, и если найду их хорошими, то поговорю с тобой другим языком.

Его вера в бледнолицых, видимо, поколебалась. Морау умел найти слабую струну. Он влил яд сомнения в него, и яд работал и производил брожение. Волка терзала борьба, в которой любовь к Сильвине противостояла врожденной ненависти к белым и рабству.

— Теперь, когда ты начинаешь чувствовать, как мужчина, я скажу тебе еще больше. Этот Кенет Айверсон…

— Великое сердце! Храбрец из храбрецов! — прервал Волк с живостью.

— Да, в нем есть искра мужества, — отвечал Марк с горечью, — но не в том дело. Видишь ли, приятель, мир тесен для нас двоих. Меня не очень огорчит, если я увижу его скальп в вигваме одного из черноногих.

— Если он твой враг, почему же ты не убьешь его?

— По-моему, гораздо удобнее употребить для этого пустячного дела чужую руку, и это будет твоя рука, если только у тебя на это хватит храбрости.

Было довольно светло, так что Кенет мог рассмотреть, что Марк совсем пригнулся к Волку, чтобы видеть выражение его лица.

— Будь я на твоем месте, — возразил Волк с гордостью, — никогда не стал бы просить другого о том, что сам мог бы сделать. Разве у тебя нет карабина? Нет ножа?

— Волк, — сказал Марк, — видел ли ты, как змея проворно скользит в высокой траве? О ее присутствии узнают только тогда, когда она поднимет голову, чтобы ужалить. Мне желательно тихо отделаться от этого человека. Он должен почувствовать удар, но ему не следует знать, откуда и кто его нанес.

После короткого молчания Марк продолжал: