— Какое искушение — взять револьвер и выстрелить!

К тому же я сам сказал: виновный умрет в полночь. А ты станешь поборником чести де Сен-Фиакров.

На этот раз его кулак с такой силой обрушился на физиономию Эмиля, что у того из носа фонтаном брызнула кровь.

Клерк походил на издыхающее животное.

Получив удар, он зашатался и чуть было не расплакался — от боли, страха и смятения.

Адвокат хотел было вмешаться, но Сен-Фиакр оттолкнул его.

— А уж вас я попрошу не лезть не в свое дело.

И в этом чувствовалась вся разделявшая их пропасть.

Морис де Сен-Фиакр был хозяином положения.

— Извините, господа, мне еще нужно выполнить кое-какие формальности.

Он настежь распахнул дверь и повернулся к Эмилю Готье.

— Иди!

Ноги у парня словно приросли к полу. В коридоре было совсем темно. Он боялся оказаться там наедине со своим мучителем.

Все произошло очень быстро. Сен-Фиакр метнулся к Эмилю; и вновь двинул ему, да так, что тот кубарем вылетел в вестибюль.

— Пошел!

И он указал ему на лестницу, ведущую на второй этаж.

— Комиссар! Предупреждаю вас, я… — лепетал управляющий.

Священник отвернулся. Он страшно мучился, но у него не было сил вмешаться. Все были на пределе, и Метейе не глядя плеснул себе в бокал какого-то вина — у него так пересохло в горле, что было совершенно безразлично, что пить.

— Куда они пошли? — спросил адвокат.

Граф тащил Эмиля к лестнице, и шаги их гулко разносились по выложенному каменными плитками коридору. Слышалось тяжелое, надсадное дыхание Эмиля.

— Вы знали все! — тихо и раздельно сказал Мегрэ управляющему. — Вы сговорились — вы и ваш сын. Вы уже заграбастали и фермы, и заклады. Но Жан Метейе все еще представлял для вас определенную опасность.

Следовало убрать графиню и заодно отделаться от ее молодого любовника, тем более что он первым будет у всех на подозрении.

Из коридора донесся крик боли. Доктор выскочил за дверь посмотреть, что там происходит.

— Ничего страшного, — сообщил он. — Мерзавец не хочет идти, приходится ему помогать.

— Это ужасно! Отвратительно! Это преступление! Что он собирается делать! — вскричал старый Готье, устремляясь вон из комнаты.

Мегрэ и врач последовали за ним. Они подошли к подножию лестницы как раз в ту минуту, когда граф и его пленник добрались до комнаты, где лежала покойная.

И тут раздался голос де Сен-Фиакра:

— Входи!

— Я не могу… Я…

— Входи!

Глухой звук удара.

Папаша Готье несся вверх по лестнице, Мегрэ и Бушардон следовали за ним. Все трое влетели наверх как раз в ту минуту, когда дверь затворилась и все стихло.

Поначалу из-за тяжелой дубовой двери не доносилось ни звука. В коридоре было совсем темно. Управляющий страдальчески прислушивался к каждому шороху.

Из-под двери пробивалась узкая полоска света.

— На колени!

Пауза. Хриплое дыхание.

— Живо! На колени! А теперь проси прощения!

И снова длинная пауза. Потом крик боли. На этот раз убийца получил по лицу не кулаком, а ногой: граф пнул его каблуком.

— Прос… Простите…

— И это все? Все, что ты можешь сказать? Ты забыл, что она платила за твое ученье?

— Простите!

— Ты забыл, что еще три дня назад она была жива?

— Простите!

— Разве ты забыл, мерзавец, как влез к ней в постель?

— Простите! Простите!

— Теперь поднатужься и скажи ей, что ты — мерзкая гнида. Повтори!

— Я…

— На колени, говорю тебе! Тебе что, ковер сюда подать?

— Аи! Я…

— Проси прощения!

Реплики, и без того перемежавшиеся долгими паузами, внезапно оборвались: послышались глухие удары.

Как видно, граф дал волю гневу. Слышно было, как он колотит чем-то об пол.

Мегрэ приоткрыл дверь. Морис де Сен-Фиакр, схватив Готье за горло, бил его головой об пол.

При виде комиссара он выпустил клерка, вытер лоб и выпрямился во весь рост.

— Дело сделано, — проговорил он, едва переводя дух.

Заметив управляющего, граф нахмурился.

— А у тебя не возникло желания попросить прощения?

Старик был так напуган, что тут же бросился на колени.

В слабом дрожащем свете двух свечей покойницы совсем не было видно: над смертным одром торчал лишь нос, казавшийся непомерно большим, да виднелись сложенные на груди руки, из которых свисали четки.