Миранда вдруг обнаружила, что лежит на кровати, над ней склонилась обеспокоенная Пегги, гладя ее по голове.

— Спасибо, — прошептала Миранда, стараясь улыбнуться. — Мне очень жаль. Наверное, во всем виновата вчерашняя рыба.

Глаза маленькой горничной заискрились.

— Не думаю, что это рыба, мэм.

— Но ведь это не может быть холерой! — встревоженно воскликнула Миранда.

Пегги весело рассмеялась.

— И не холера, я уверена.

Она наклонилась к молодой женщине и шепотом задала вопрос.

— Но… да, — ответила Миранда, мысленно подсчитывая дни, но все еще недоумевая. — Но что же?..

Миранда в изумлении замолчала. У нее не было никаких познаний на этот счет, за исключением того, что ей приходилось наблюдать у животных на ферме, но неожиданно она смутно вспомнила состояние Абигайль перед рождением Чарити.

— Да, мам, — ответила Пегги, одновременно забавляясь и умиляясь.

— Даже не могу поверить, — бормотала Миранда, по большей части обращаясь к самой себе. У нее не было радости, не было понимания неизбежных изменений, не было никаких мыслей, даже о Николасе, ничего, кроме непомерного удивления.

— Такова жизнь, — быстро заметила Пегги. — Сначала постель, потом колыбель, как говорила моя бедная мать. А теперь я пойду, а вы отдыхайте.

— Нет, пожалуйста, не уходи, — Миранда протянула ей руки. — Я не хочу оставаться в одиночестве. Я все улажу с твоими хозяевами, если ты боишься за работу. Только останься и поговори со мной.

Горничная вгляделась в бледное лицо Миранды. Жалобные нотки в ее голосе проникли в самое сердце. Как Пегги всегда казалось, бедной леди не стоило ни о чем тревожиться, кроме болей в животе, а вот однако же та сильно беспокоилась. Даже слепые летучие мыши могли бы это заметить. Да и правда, богатые не всегда счастливы, как бы не трудно было в это поверить.

— О чем мне говорить, мэм? — Теперь спросила она.

— Расскажи о своем доме в Ирландии… если, конечно, это не причинит тебе боль.

Миранде было все равно, о чем станет говорить девушка. Ей просто было нужно чье-то общество, пока она пыталась привыкнуть к этой удивительной перемене, которую в своей судьбе не была еще готова встретить.

Когда Пегги заговорила, ее ирландский акцент стал особенно силен, — она так увлеклась, что забыла и себя, и бедную леди в постели.

Пегги родилась в одном из самых красивейших мест в Ирландии, на берегах озера Лох-Лин в Килларни. Под соломенной крышей земляной хибары всегда царила бедность, но там присутствовала и любовь. Неважно, что молока в деревянных чашках было мало, а картошки раз, два и обчелся, с ними всегда было веселое остроумие красивой рыжеволосой матери, помогавшее им забыть о пустых желудках. А потом пала их корова Керри, и молока не стало совсем. Затем не стало и картошки. А однажды рыжеволосая мать тихонько легла на соломенный тюфяк вместе со своей малышкой на руках, которой был всего месяц от роду, и больше не встала. Все они голодали — и соседи их были в том же положении, — на помощь приходского священника и помещика рассчитывать было нечего. Эти двое, совершенно сбитые с толку ширящимся несчастьем своих горожан, делали все, что могли. Они отправили отца Пегги в Белфаст, где еще можно было найти работу. Они поместили трех оставшихся в живых детей О'Мелли в благотворительную школу, и смогли отправить Пегги и несколько ее ровесников в Америку, в страну изобилия.

Но Пегги рассказывала не только о прошедшей страшной весне, не только о двадцати одном дне, которые она провела, забившись вместе с другими эмигрантами в вонючий трюм. Она говорила о красоте Килларни, о трех его озерах, сияющих словно алмазы в мягкой дымке под горами. Она рассказывала о розах, которые в их теплом влажном климате растут сами по себе, вовсе не нуждаясь ни в каком уходе, и о земляничном дереве, из которого она и ее братья любили строгать душистые коробочки.

Миранда засмеялась.

— Пегги, благодаря тебе мне стало лучше, — она больше не думала о ней, как о невежественной и неловкой маленькой горничной. За прошедший час она стала думать о ней как о подруге. Симпатия между ними преодолела различие в воспитании и положении. Тем более, что их происхождение не так уж сильно отличалось, осознала Миранда с неожиданным потрясением. Она тоже воспитывалась на ферме, где выращивали картофель.

— Сколько ты получаешь в месяц, Пегги? — неожиданно спросила Миранда.

Девушка встревожилась: беспокойство часто охватывает нас при неожиданном милосердии, а работа эта была для нее так драгоценна.

— Четыре доллара в месяц, мэм… не считая чаевых, которые мне дают.

Миранда быстро села на постели.

— Можешь ты оставить это место и стать моей горничной? Я дам тебе… — она заколебалась, понимая, что здесь могут возникнуть трудности с Николасом. Затем быстро произнесла: — Двадцать долларов в месяц. Это поможет твоим младшим братьям, и ты отдашь долг отцу Доновану, хорошо?

Пегги попятилась от кровати, пристально глядя на леди, чье лицо, обрамленное длинными косами пшеничного цвета, было умоляющим, словно она просила о величайшей милости.

— Пресвятая Дева, а вы не смеетесь надо мной, мэм?

— Конечно, нет. Ты нужна мне, Пегги.

И как только она произнесла эти слова, она поняла причину своего желания. Она отчаянно нуждалась в Пегги, нуждалась в союзнике, который был бы с ней в том мире, где Николас подавляет своим присутствием все вокруг. Особенно в Драгонвике, потому что до этого мгновения Миранда и не подозревала, до чего же она страшится возвращения туда.

Пегги опустилась на колени перед кроватью и робко положила свою круглую голову на тонкие пальцы Миранды.