Услышав это утверждение Кузнеца, его божественные спутники одобрительно вскрикнули и неожиданно начали танец, выглядящий со стороны тяжеловесным и буйным. Затряслась земля; Марк увидел, как раскачивается высокий флагшток перед королевским шатром. Людская толпа перед платформой начала редеть — все, кто оказался поблизости от пляшущих богов, проворно отходили. Однако людьми все еще владели чары Мыслебоя, и многие присоединились к танцу.

Марк стоял, опираясь на свой меч, опустошенный и невероятно уставший. Рана на лбу пульсировала болью, струйка крови все еще заливала глаз, а он смотрел на обезумевших богов, и ему казалось, что он сам сейчас сойдет с ума. Но, разумеется, чего-то подобного и следовало ожидать. Если один из мечей смог убить бога — а Марк своими глазами видел мертвого Гермеса с дырой в спине, проделанной Дальнебоем, — то почему бы другому мечу не обладать силой, превращающей в рабов даже богов?

Какую же власть вложил в мечи Вулкан, выковывая их, если эта власть оказалась сильнее самих богов?

И неужели он, Марк, здесь единственный, кто еще способен ей сопротивляться?

От боли и собственной крови, которая жгла его, точно яд, он не мог сейчас думать. Но может быть, он еще в силах действовать?

Марк сжал обеими ладонями рукоять Ослепителя и в третий раз пошел убивать Вилкату.

Толпа на плацу сейчас перемещалась более беспорядочно и слегка поредела, и это Марку помогало. Но когда он поднял глаза на Темного короля, все еще стоящего на платформе, Мыслебой ослепил его снова, пронзив мозг острыми лучами отравленного сияния. Марк, спотыкаясь, брел к солнцу, а поразить солнце не под силу никому. Немыслимо!

Вилката, наш бог! Повелитель Мыслебоя, которого нужно обожать!

Марк обеими руками поднял свой меч. И тут он понял, что собирается не нанести удар, а предложить Ослепитель в дар. Чтобы освободиться, он мог поступить только так. И тогда, все еще отчаянно вцепившись в свой меч, шатаясь и спотыкаясь, он побежал от платформы, отвернувшись от сияния, к которому более не осмеливался обратиться лицом. Он знал, что если посмотрит на него хотя бы секунду, то проиграет.

Перед ним оказалась клетка для пленников. Кто-то из толпы толкнул Марка, слегка развернув его, и он ясно увидел и клетку, и того, кто в ней находился.

Поддавшись порыву и ничего заранее не планируя, Марк высоко поднял меч Воров, держа его обеими руками, и обрушил лезвие на деревянную дверь с маленьким замком. Магия меча не направляла удар, но веса длинного острого лезвия оказалось достаточно. Клетка была сделана без расчета на взлом снаружи. После второго удара дверь распахнулась. Среди столпотворения скачущих и вопящих людей, размахивающих оружием, на его действия никто не обратил ни малейшего внимания. Земля все еще содрогалась под ногами ревущих и пляшущих богов.

Он сунул оружие в ножны и ухватил руками беспомощную пленницу. Марк вытащил из клетки обнаженную молодую женщину, связанную веревками и магией. С веревками он справился быстро — прикосновением безупречного лезвия Ослепителя. Но магические путы оказались более прочными.

Обхватив одной рукой бывшую пленницу, подталкивая и волоча ее сквозь безумствующую толпу, Марк направился прочь от платформы, все еще не смея оглянуться. Что бы ни видели люди, глядя на Марка сейчас, увиденное заставляло их шарахаться в сторону, даже несмотря на безумие, освобождая ему путь.

Казалось, что ни плацу, ни армии безумцев Вилкаты не будет конца. С каждым шагом влияние Мыслебоя слабело, хоть едва ощутимо, однако каждый шаг вносил свою лепту. Теперь Марк снова мог думать и что-то планировать. Впереди, в небольшом отдалении от толпы, он увидел двух всадников, выглядевших как мелкие маги. Марк направился в их сторону, волоча с собой все еще плохо соображающую молодую женщину.

Маги, которые и сами явно не владели собой, зачарованные сверканием Мыслебоя, не обратили внимания на приближающегося Марка, а тот надеялся, что охранные демоны им не положены по рангу. Ему отчаянно требовалось средство передвижения.

И Ослепитель снабдил его им — быстро и кроваво, — воспользовавшись магией не больше, чем топор мясника. И опять среди всеобщего безумия никто вроде бы не заметил произошедшего.

Марк закутал девушку в черно-золотой плащ одного из магов, усадил ее на ездозверя, а сам сел на второго. Очутившись в седле, он несколько секунд смог лишь пошатываться, глядя на свою кровь, капающую на руки. Ему даже показалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Но все же он пустил ездозверя шагом, держа за повод ездозверя девушки. Никто не попытался остановить их, когда они выезжали из лагеря. Насколько Марк мог судить, никто даже не обратил на них внимания.

Буханье военного барабана и рев богов слышались еще очень долго, преследуя их на протяжении нескольких километров пути через пустынное каменистое плато.

В километре или двух от Ташиганга, перед тем местом, где Корго разделялась на несколько протоков, огибая острова, составляющие часть города, течение было достаточно медленным, и Денис Шустряк смог развить приличную скорость, выгребая против него на легком каноэ. Здесь в широком потоке можно было отыскать места, где поверхностное течение становилось еще медленнее, а небольшие водовороты еще больше облегчали гребцу работу. Поэтому Денис без труда держался в стороне от всего прочего, плывущего по реке, — а ранним утром на ней встречались в основном баржи с продовольствием и другими товарами, идущие вниз по течению. Попадались и маленькие рыбацкие лодки, а пару раз он видел и легкие парусные кораблики, на которых кто-то катался просто ради удовольствия. Здесь, выше города, океанские корабли не плавали, курсируя на участке реки от Ташиганга и вниз по течению, до моря. Проплыв от городских стен два километра против течения, Денис добрался до первого крутого поворота Корго и снова оглянулся. Перестав грести, он бросил последний взгляд на высокие башни. Возвышаясь над все еще застилающим реку утренним туманом, могучие стены и бастионы ловили лучи восходящего солнца. Здесь и там над внушительными массами бурого или серого камня вспыхивали искорки на стекле или металле — окнах, орнаментах или оружии городских стражников. В нескольких высоких местах различались серо-зеленые пятнышки городских флагов. А на самом высоком шесте, над дворцом лорда-мэра, одинокое черное с серебром знамя подтверждало верховную власть Ямбу.