Легкий шум вернул его к реальности. Лейтенант Гавен постукивал кулаком по металлу в разных местах и прислушивался. Потом повернулся, и на лице его опять появилось далеко не радостное выражение.

– Месье, думаю, мой Гашо едет сюда с пластитом напрасно. Не хотелось бы вас огорчать, но я все-таки сперва поискал бы возможность пообщаться с нашим человеком, если, конечно, он там. Нужно объяснить ему, что он обнаружен и у него нет другого выхода. Сожалею, но должен предупредить: если он все же не захочет выйти по доброй воле, то сделать это с помощью взрыва будет непросто. Взрывчатки понадобится столько, что половина горы взлетит на воздух.

Он находится в своем надежном укрытии, в той коробке из бетона и металла, которую кто-то когда-то соорудил под землей из страха перед так и не состоявшимся событием.

С тех пор, как он случайно узнал о существовании укрытия и, впервые войдя сюда, понял, что это такое и чему служит, он содержал его в идеальном состоянии. Кладовая заполнена консервами и бутылками с минеральной водой. Простая, но эффективная система рециркуляции жидкостей позволяет при необходимости фильтровать и пить даже собственную мочу. То же самое касается и воздуха – он очищается в замкнутой системе с помощью фильтров и химических реагентов, которые не нужно доставлять снаружи. Запасы продуктов и воды таковы, что он может спокойно оставаться здесь больше года.

Теперь он выходит отсюда лишь глубокой ночью, с единственной целью – подышать чистым воздухом и ощутить летние ароматы ночи – только ночью он чувствует себя спокойно. В саду растет огромный куст розмарина, и его сильный запах почему-то напоминает ему аромат лаванды. Они так непохожи, и все же достаточно этой мелочи, чтобы в памяти тотчас всплыли воспоминания – словно неслышно опускается игла на пластинку, вынутую из стопки механической рукой. Сочетание ночного мрака и этого аромата возбуждает.

В полнейшей темноте он движется по этому дому, который изучил во всех деталях, так бесшумно, как умеет только он. Иногда он выходит на террасу и стоит в тени, прислонившись к стене. Закинув голову, смотрит на звезды. Он не пытается угадать по ним будущее, просто любуется их ярким мерцанием. Он не задается в этот краткий миг вопросом, что будет с ним, с ними. Это не безответственность или беспечность, а всего лишь понимание, что подобные вопросы ни к чему.

Он не казнит себя за допущенную ошибку. С самого начала было ясно: рано или поздно он в чем-то ошибется. Таков закон случайности применительно к эфемерной жизни человеческих существ, и кто-то очень давно научил его, что за ошибки надо платить. Нет, не совсем так. Заставил его понять на собственной шкуре, что за ошибки платят.

И он – они оба – расплачивались за свои ошибки. С каждым разом наказание становилось все более суровым. По мере того, как они росли, право на ошибку все уменьшалось, пока не исчезло совсем. Тот человек был несгибаем, но в своей самоуверенности он забыл, что сам тоже всего-навсего человек. И эта ошибка стоила ему жизни.

Он выжил, а тот человек – нет.

После недолгого пребывания на воздухе он возвращается в свое подземное укрытие и ждет. Темный металл, которым одеты стены, создает иллюзию ночи, будто мрак проникает в дверь всякий раз, когда он открывает ее, и заполняет все вокруг. Это лишь один из множества тайников, где прячется ночь, чтобы выжить при появлении света.

В своей изоляции он не ощущает тягот ни ожидания, ни одиночества.

У него есть музыка и общество Пасо. Этого ему достаточно.

Да, Вибо и Пасо.

Он уже не помнит того момента, когда утратились их настоящие имена, откуда взялись эти бессмысленные прозвища. Может, за этим что-то стояло, а может, и нет. Всплеск детской фантазии, которая не нуждается ни в каком логическом побуждении. Подобно вере – она либо есть, либо ее нет, и все.

Сейчас он снова, в миллионный раз слушает Stairvay to Heaven [89] в исполнении «Led Zeppelin», редкая концертная запись. Он сидит в кресле на колесиках, слегка покачиваясь в ритме этой мелодии, и ему кажется, будто он медленно, с трудом возносится – ступенька за ступенькой – к небу.

Лестница существует, а рая, наверное, нет.

В другой комнате все так же покоится в стеклянном гробу тело, словно ожидающее пробуждения в конце пути, но конца этого не будет никогда. Тот, другой, быть может, тоже слушает музыку вместе с ним но, должно быть, невнимательно, он целиком занят любованием своего нового лица, которое он, живой, добыл для удовлетворения вполне понятного тщеславия. Вскоре и этот искусственный образ испортится, как все другие. Тогда придется позаботиться о новом, но сейчас, хоть он уже и засыпает, пусть звучит из колонок голос Роберта Планта. [90]

Отрывок завершается.

Он опирается на деревянную столешницу и тянется к кнопке «стоп». Он больше ничего не хочет слушать на этом диске. Сейчас ему достаточно этой единственной песни. Он хочет включить радио и послушать немного голоса из внешнего мира.

В ошеломляющей тишине, какая всегда настает после музыки, ему кажется, будто где-то раздаются далекие ритмичные удары, словно кто-то колотит в дверь.

Он поднимается с кресла и подходит к двери. Прикладывает к ней ухо и ощущает холод металла. Удары повторяются. Он различает сквозь толщу двери какой-то голос, тот что-то кричит. Какие-то непонятные слова доносятся откуда-то очень издалека, но он прекрасно знает, что они адресованы ему. Он их не понимает, но догадывается об их смысле. Голос, разумеется, призывает его открыть дверь убежища и выйти, сдаться, прежде чем…