Он с улыбкой отстраняется от двери. Он слишком опытен, чтобы не знать – их угрозы пусты. Он знает – они мало что могут сделать, чтобы извлечь его отсюда, но понимает также – они непременно сделают все, что в их силах. Только им не взять его. Живым, во всяком случае.

Никакие доводы на свете не убедят его доставить им такую радость.

Он возвращается в комнату, где привычно неподвижное тело в прозрачном гробу словно обрело напряжение жизни. Некое подобие влаги от дыхания выступило на бесстрастной маске, закрывающей лицо. Он думает, что такое выражение возникало, когда лицо принадлежало другому человеку. Теперь же это всего лишь иллюзия и ничего больше. Чувства навсегда растворились в воздухе вместе с последним вздохом.

Долгое задумчивое молчание. Он тоже молчит и ожидает. У мертвых в распоряжении вечность, поэтому несколько минут для них длятся меньше мгновения. Для живых эти минуты могут казаться иногда долгими, как целая жизнь.

Голос в его сознании снова задает вопрос, который он боялся услышать.

Что со мной будет, Вибо?

Он представляет кладбище в Кассисе, высокий кипарис, могилы людей, которые так никогда и не стали для них с Вибо семьей, а были только их кошмаром. На могильных плитах нет фотографий, но лица лежащих под ними людей подобны портретам на стенах его памяти.

– Думаю, вернешься домой. И я тоже…

Ох…

Тихий вздох, коротенькое слово, вмещающее все надежды мира. Призыв к свободе, к солнечному свету, к волнению моря, куда можно броситься взрослым и вынырнуть ребенком. Слезы легко льются из его глаз, стекают по лицу и капают на стекло, о которое он опирается. Это скупые и светлые слезы, не возвышенные, но такого же цвета, как те волны.

Любовь, сияющая в его глазах, совершенна и безгранична. Он последний раз смотрит на тело своего брата. На его лицо надет скальп другого человека, но он видит его прежним, каким тот должен был быть: точно таким, как его собственное отражение в зеркале.

Он отступает от гроба и не сразу поворачивается к нему спиной. Уходит в другую комнату и некоторое время стоит у полок, заполненных различной аппаратурой, записывающими устройствами и прочей техникой, рождающей музыку.

Есть только один-единственный выход, один способ снова обвести вокруг пальца преследующих его собак. Он прислушивается, ему кажется, будто он слышит, как их лапы лихорадочно царапают с той стороны металлическую дверь.

Да, он может сделать только одно, причем спешно.

Он извлекает из проигрывателя компакт-диск с «Led Zeppelin» и заменяет его другим тяжелым роком.

Диск он берет наугад, даже не глядя, что это за группа. Вставляет в «трей» и нажимает кнопку «старт». «Трей» с диском неслышно уползает в свое логово.

Гневным жестом он выкручивает громкость до предела.

Ему кажется, будто он отчетливо видит, словно в мультфильме, как в лазерном диске возникает музыкальный импульс, как он проходит через разъемы, бежит по соединительным кабелям, попадает в колонки «Танной», неестественно мощные для такого тесного помещения, поднимается к динамикам высоких и низких частот и…

Тут комната словно взрывается. Кажется, будто гитарный ритм и металл неистово рвутся из колонок к металлическим стенам, чтобы сотрясти их и заставить вибрировать в резонанс.

В раскатах грома, которым призвана подражать музыка, не слышны больше ничьи голоса. Он опирается руками о деревянный стол и на мгновение прислушивается к биению своего сердца. Оно стучит так сильно, что кажется, будто ему тоже суждено взорваться под натиском всех ватт, на какие способны колонки «Танной».

Теперь осталось сделать только одно.

Он открывает ящик стола и не глядя опускает туда руку. Его пальцы сжимают пистолет.

– Готово!

Пиротехник Гашо, высокий тучный мужчина с такими темными усами и волосами, что они кажутся крашеными, привстал с земли поразительно ловко для человека такого телосложения. Форма сотрудника спецподразделения обтягивала крепкие мускулы: в свободное время этот человек давал нагрузку не только своим челюстям.

Он отошел от металлической двери. К замку серебристым скочем была прикреплена коробка с небольшой антенной – не крупнее телефонной трубки. Проводки, желтый и черный, тянулись из аппарата к отверстию, просверленному чуть ниже колеса.

Фрэнк посмотрел на детонатор, ничем не примечательный, невыразительный в своей простоте. Вспомнились разные глупости, какие бывают в фильмах, где у взрывателя, который должен привести в действие атомную бомбу, чтобы разрушить город и уничтожить миллионы жителей, непременно имеется красный дисплей, и на нем неумолимо скачут секунды обратного отсчета. Герой, разумеется, успевает обезвредить устройство до рокового момента, но прежде долго мучится вместе со зрителями в драматическом сомнении: какой же проводок перерезать – красный или зеленый. Эти сцены всегда вызывали у Фрэнка улыбку. Красный проводок или зеленый? Жизнь миллионов людей зависела от того, дальтоник герой фильма или нет…