С таким же успехом я могла бы взгромоздиться на его кофейный столик от Имса, обнажить грудь, заколотить в нее кулаками, как бешеная горилла, и прокричать пять раз: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МАКС!» Я с таким же успехом могла бы нанять самолет, чтобы он написал это над его домом на высоте пять тысяч футов. Я с таким же успехом могла бы притащить в гребаный Максов офис самого Кейси Кейзема, чтобы тот лично зачитал ему мое признание в любви. Невольно я нарушила свое собственное правило. Свое чертово правило. Никогда не говорить: «Я люблю тебя»! Никогда!

Что делать дальше?.. Можно как бы невзначай спросить у Макса, понравилась ли ему кассета, и сделать из его слов определенные выводы. Можно предупредить развитие событий, начав постоянно употреблять слово на «л» в присутствии Макса («Я люблю эту песню, которую крутят по радио, я люблю пиццу, я люблю ватные палочки "Кью-тип"»), так чтобы оно потеряло свою загадочность и притягательность. Или можно притвориться, что никакой кассеты и в помине не было.

Я позвонила Кики на работу, но она как в воду канула. Где она может быть? В панике я позвонила на мобильный Нине. Она сказала, что в перерыве между занятиями у нее как раз найдется время выпить чашечку кофе. Мы встретились во внутреннем дворике кофейни «Стар-бакс» неподалеку от Калифорнийского университета. Окруженная студентами с лицами, покрытыми щетиной, которые хмуро стучали по клавишам ноутбуков, Нина слушала мои визгливые жалобы.

– Песня «Пиксиз» просто меня доконает, – простонала я, обхватив голову руками. – Она меня доконает.

– Не знаю такую группу, – заявила Нина, сделав глоток холодного чая с молоком. – Но по-моему, сейчас ты пытаешься отвернуться от главной проблемы.

– Какой?

– Той, что ты призналась ему в любви и не знаешь, как он это воспримет. – Она вытащила соломинку из стакана и пожевала ее. Нина все еще продолжала воздерживаться от курения, что меня просто бесило.

– Так что же мне делать?

– Я бы посоветовала тебе взяться за решение проблемы как можно скорее. Скажи Максу следующее: так как ты питаешь к нему некие чувства, ты надеешься, что он не услышит на кассете больше, чем ты хотела сказать. Потому что, поразмыслив, ты пришла к выводу, что это вполне может произойти.

– Но поступить так – это все равно что сказать: «Ой, на всякий случай, если тебе интересно, люблю я тебя или. нет, то нет». И у него создастся как раз обратное впечатление.

– Я тебя не понимаю, Бен. – Нина наклонилась ко мне. В ее голосе зазвучали низкие успокаивающие нотки, что разозлило меня еще больше. – Давай поговорим о том, какие чувства у тебя вызывает этот разговор.

Я сделала глубокий вдох.

– А как же моя идея о том, чтобы притвориться, будто никакой кассеты и не было? Чем она плоха?

– Мне кажется, здесь у тебя могут возникнуть сложности, потому что твоя психика хочет не этого.

– Чего же хочет моя психика?

– А ты как думаешь, чего хочет твоя психика?

– Не начинай. Ты ведь знаешь, я это ненавижу.

Послушай, Бен. Ты твердо заняла оборонительную позицию. А у меня через пять минут начинается занятие, поэтому пора закругляться. Я только хочу сказать, что в некотором роде ты сама инициировала эту проблему. Ты создала такую ситуацию намеренно, хотя наверняка бессознательно.

Почему-то ее замечание вывело меня из себя. И я заявила:

– Нина, ты скоро перейдешь к работе с людьми или продолжишь экспериментировать с крысами? Потому что в данный момент, я думаю, безопаснее будет выбрать крыс.

– Ты проявляешь по отношению ко мне пассивную агрессию, потому что злишься на меня или на себя? – Она опять наклонилась вперед. – Или, может, на свою сестру?

– Ты на что намекаешь?

Она перечислила возможные причины:

– Она выходит замуж. А ты нет. Ты очень сильно на нее сердишься, потому что она заставляет тебя ощутить собственную несамодостаточность. Поэтому, мне кажется, ты и пытаешься превратить отношения с Максом в нечто вроде спортивных состязаний. Или, возможно, ты стремишься к близости с ним, чтобы подавить чувство неполноценности. А когда я говорю тебя об этом, ты выплескиваешь злобу на меня. Это называется перенос, Бен, и, по-моему, это очень интересное явление.

– Я не занимаюсь переносом дерьма!

Нина подняла брови и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Я решила: если она скажет, что с научной точки зрения я представляю огромный интерес, я просто повешусь. Потом я поняла, что обидела Нину.

– Ладно, ладно, – сказала я. – Я буду послушным пациентом, хорошим пациентом, и я прошу тебя, пожалуйста… Почему я намеренно заварила всю эту кашу с Максом, из которой никак не могу выбраться?

Она не отвечала.

– Нина снизойдет до меня?

Она устремила взгляд на улицу поверх моего плеча.

– О, так и быть. Можешь проявлять пассивную агрессию, а я не буду вести себя как переносчик или как это там называется? – Сработало. – Я только говорю, что ты никогда не стала бы записывать на девяностоминутную кассету кучу гребаных любовных песенок, если бы не хотела, чтобы он понял: ты любишь его. И сделала ты это для того, чтобы узнать, любит ли он тебя. О Господи Иисусе!

Сидевшие за столиком неподалеку Дельты и Гаммы [59] в трикотажных рубашках с монограммами повернулись и уставились на нас. Нина потерла виски, как профессионал, пытающийся вернуться в прежнее состояние. Глубоко вдохнув, она завязала свои каштановые волосы в коротенький конский хвостик.