А сколько в городах и крупных селах разных памятников, обелисков, особых кладбищ, музеев, прославляющих грабительские войны немецких захватчиков! Любая победа, начиная со времен рыцарства и до Гитлера, изображалась в искусстве как торжество величия арийской расы, ее духовное и физическое преимущество перед остальными народами.

Казармы, классы, стрельбища, аэродромы, танкодромы и прочие учебно-военные и жилищные сооружения — подлинные лаборатории воспитания солдата-автомата. Все на этой земле говорило, что военщиной был пропитан весь быт и вся жизнь немецкого народа.

Когда мы вошли в Восточную Пруссию, странно было видеть пустые города и села. Население бросало все нажитое и устремлялось на запад. В поисках корма бродили коровы, недоеные, они жалобно мычали, бегали одичавшие лошади и свиньи. Из запертых дворов несся жуткий рев и стон голодного скота. Как-то раз, проезжая брошенный зутор, мы обратили внимание на жалобный вой свиней во дворе. Я не выдержал и открыл им дверь. Обезумевшие от голода животные бросились на меня. Я спасся только при помощи пистолета. Невольно подумалось, что здесь и домашний скот дрессирован в прусском духе,

Первых немцев, мирных, гражданских немцев пришлось встретить только в Бартенштейне, в 120 километрах от восточных границ Пруссии. Это было жалкое зрелище. Женщины, дети и старики с узлами, колясками, прижавшись к берегу речки Лына, как загнанные зверьки, дрожали от страха. Здесь их догнала наступающая волна советских войск и, никого не тронув, покатилась дальше.

Растерянно смотрю на перепуганную толпу людей и не могу разобраться в своих чувствах. Ненависть, жалость и сострадание перемешались с горькой обидой за человека, за человечество.

За рекой еще рвутся снаряды, но они уже здесь никого не пугают. Хочу вблизи поглядеть на немцев и поговорить с ними. Подхожу к женщине с мальчиком лет шести-семи. Малыш от страха жмется к матери. Мать тоже в испуге, и, если бы не черная река сзади, она наверняка бы бросилась бежать туда, где еще идет война. Она, война, ей менее страшна, чем я. Это меня злит и я, чтобы успокоить их, сказал:

— Гутен таг!

Женщина с мольбой о пощаде подняла руки. Мальчик страшно заревел и укрылся у матери под полами старого пальто. Детские слезы я никогда не мог спокойно видеть, а сейчас как-то испугался их.

По всему видно, женщина, с которой я пытался заговорить, рабочая. Да и другие, очевидно, из рабочих или крестьян (богатые успели уехать на запад). И как бы я ни старался себя убедить, что среди этого трудового народа не все наши враги, сердце никак не хочет принимать эту мысль.

Сколько горя, страданий принесли нам немцы! Злоба, ненависть кипела в нас. «Хочешь жить — убей немца!» — призывали газеты, лозунги… И мы били врага, не жалея себя, и порой в огне сражений казалось, что все немцы — фашисты.

Не забыть случай в Инстенбурге. Его только что взяли наши войска. Город целехонький. Но в нем ни одного немца. Холодно. Вижу, как наш уже немолодой солдат поджег деревянную веранду у трехэтажного каменного здания.

— Зачем ты это сделал?

— Руки погреть. Шибко озябли.

— Но это безобразие! Неужели непонятно?

— Да, товарищ майор, безобразие. Это я понимаю, — виновато и горестно говорил солдат. — Но обидно: у нас, где они побывали, развалины и пепел… А тут ничто не тронуто. Как же теперь быть-то? Неужели после всего, что они наделали, мы им так все и отдадим, а сами заново будем строить?

Ничего я больше не сказал солдату. Видимо, ненависть, подобно материальной вещи, имеет инерцию. Да и только ли инерцию? За годы войны она у многих стала чувством, почти равным инстинкту. Такая ненависть может совсем потухнуть только со смертью преступников. А фашизм пока еще жив и борется. Значит, и ненависть живет в крови, в мыслях, и не так-то просто ее сдерживать одним холодным рассудком.

Наступил апрель. Конец господству зимы. Однако по ночам она еще упорно цепляется за свое былое могущество. Зато днем пылают снега под солнцем. Вешние воды и тепло, набирая силы, бурными потоками сметают с земли ледяные оковы.

Этот апрель особенный — последний военный апрель. Линия фронта проходила па Одеру и Нейсе в шестидесяти километрах от Берлина. Молчание пушек объяснялось последней передышкой перед последним штурмом главного логова фашизма.

Война всех сделала стратегами, поэтому каждый ждал скорого наступления на Берлин. И не откуда-нибудь, а кратчайшим путем — с Одера и Нейсе. Другого направления и не могло быть. В длительной борьбе с фашистской Германией мы хорошо познали свои силы и способности.