Он стоял к ней спиной, будто не желал смотреть на то, во что она превратилась. Но вот, обхватив свои плечи, словно скрепляя себя ободьями, он обернулся и жёстко произнёс:

— А вот теперь расскажи мне, почему ты это сделала.

Ей не хотелось отвечать. Ответ таился в ней самой, в её натуре. И рос из того же корня, что её депрессии и приступы страха. И прикасаться к нему было больнее, чем к измученному оковами плечу и повреждённому Кайлом локтевому нерву. Линден стало страшно. Она ещё никому не рассказывала о своём преступлении, потому что на всём свете не было того, кто имел бы право судить её. А Ковенант уже и так знал о ней немало плохого. Если бы правая рука действовала, Линден закрыла бы лицо ладонями, чтобы спрятаться от его требовательного взгляда. А так она лишь опустила глаза и выдавила из себя:

— Я ведь врач. И не могу смотреть спокойно, как люди умирают в мучениях. А если уж я не в силах их спасти, то…

— Нет. — В голосе Ковенанта билось пламя дикой магии. — Не пытайся уйти от ответа. Это только верхняя часть айсберга. Все это слишком важно.

Ей очень не хотелось отвечать. И всё же она ответила. Его вопрос всколыхнул в ней все переживания и мысли прошлой ночи. И всё это было необходимо поверить ему. Пятна крови Кира на джинсах были лишь малой частью испестривших её душу пятен пролитой ею крови. Пролитой так давно, что она много лет разлагалась, разъедала сердце, как раковая опухоль. Отец причастил Линден к смерти. И она оказалась достойной ученицей.

Поначалу слова сочились из неё медленно, как капли крови. Но постепенно терзавшая душу тоска набирала силу и вскоре прорвалась бурным потоком, который стал неподвластен Линден. Ей было необходимо излить всё, что накопилось за долгие годы молчания. И все то время, пока она говорила, Ковенант не сводил с неё глаз, полных брезгливого отвращения, словно всё, что он к ней раньше чувствовал, она сейчас душила своими руками.

— Вначале была тишина. — Её первые слова были тяжёлыми, как первые капли, медленно просачивающиеся сквозь трещинку в камне плотины — предвестники того, что рано или поздно плотина будет сметена. — И отрешённость. — Элохимы словно вбили клин между ощущениями и сознанием Ковенанта, лишив его таким образом причинно-следственных связей с окружающим миром. — И это было внутри меня. Я сознавала всё, что делаю. Я видела всё, что происходит вокруг меня. Но мне казалось, что у меня нет своей воли, нет права выбора. Я даже не понимала, почему до сих пор дышу. Или каким образом это делаю.

Линден больше не смотрела на него. События минувшей ночи вновь явственно встали перед ней и затуманили глаза воспоминаниями. Дневной свет померк, и она осталась одна в мрачной холодной пустыне, в которую сама превратила свою жизнь.

— Все мы пытались сбежать из Удерживающей Пески, а я ещё в это же время пыталась вылезти из пропасти пустоты, в которую свалилась. Мне пришлось начинать с самого дна. Я вновь должна была вспомнить свою жизнь в том старом доме с пыльным чердаком, поля, залитые солнечным светом, и своих родителей, вечно искавших смерти. Потом отец перерезал вены. После этого прошлое и настоящее для меня переплелись: я одновременно шла по переходам Удерживающей Пески и рыдала над умирающим отцом…

Её мать тогда окончательно сдала и озлобилась. Она считала, что её, уже стареющую женщину, муж эгоистично бросил на произвол судьбы. Мало того, на голову ей обрушились ещё и его банкротство, и непомерные больничные счета Линден. Чтобы расплатиться, ей пришлось продать дом. Это её подкосило: она устала сопротивляться и бороться за жизнь. Зато её религиозность перешла в манию: церковь стала для неё своеобразным моральным наркотиком, болеутоляющим. Несмотря на то что нищета им не грозила, она при помощи лести и обмана уговорила одного из членов общины сдать ей квартиру, а остальным беспрестанно навязывалась в подёнщицы. Причём труд она превратила для себя в торжественный ритуал самоуничижения. И посещение молитвенных собраний, и участие в благотворительных акциях, и работа на собратьев по вере — все это были лишь судорожные попытки обрести утешение и поддержку. Но погасить сжигавшую её ненависть оказалось не так-то легко.

В результате какого-то непостижимого мыслительного процесса она создала для себя новый образ мужа: мягкого, кроткого, почти святого человека, ушедшего из жизни потому, что он не мог больше выносить жестокости и неблагодарности ненавидевшей его дочери. Это позволяло матери Линден и из себя строить святую, давало некоторую эмоциональную разрядку и прекрасно оправдывало её неприязненное отношение к собственному ребёнку. Но и этого ей было мало. Ей всегда было всего мало. Каждый заработанный пенни она тут же превращала в пищу. Она ела необычайно много, словно постоянный физический голод был символом и демонстрацией её духовной ущербности. Она одевала Линден исключительно в тряпьё из благотворительных фондов, и вскоре девочка возненавидела и церковь, и благотворительность, что тоже было воспринято как доказательство её испорченности. Более того, видя, что от дочери, одетой в чужие обноски, благодарности не добьёшься, мать встала в позу оскорблённой добродетели.

Слова грязевым потоком лились с уст Линден, словно чёрное застоявшееся болото вдруг забило фонтаном. На глазах выступили злые слезы. Но она была готова идти до концами. Платить по полной мере. Это было справедливо.

— Я думала, что заслуживаю подобное отношение. Хотя примириться было очень нелегко. После больницы я сильно изменилась. Я вела себя так, словно хотела доказать всему миру, что отец был всё-таки прав и я никогда не любила его. И вообще никогда никого не любила. Церковь я просто возненавидела. Себе я объясняла это тем, что, не будь моя мать столь религиозна, в тот проклятый день она сидела бы дома, а не потащилась бы за тридевять земель на службу. И может, тогда ничего бы не произошло. Но она не осталась дома. Она не помогла ему. И не помогла мне. Но истинной причиной было то, что церковь отняла её у меня, а я всё-таки была ещё ребёнком и очень нуждалась в материнской любви. И в то же время вела я себя так, словно мне никто не нужен. Ни она, ни её Бог. Конечно же, и я была ей необходима так же, как и она мне, но отец убил себя таким образом, словно хотел наказать персонально меня, и я мало заботилась о том, что нужно матери. Думаю, я просто боялась, что, если позволю себе полюбить её или хотя бы стану вести себя так, словно люблю её, она тоже убьёт себя. Наверное, в её озлобленности была и моя вина. Когда она заболела раком, это почему-то никого не удивило.

Линден попыталась обнять себя за плечи, чтобы унять дрожь, вызванную воспоминаниями, но правая рука вновь не послушалась. Теперь, когда она подошла к болезни матери, у неё самой заныло все тело. Она попыталась настроиться на суровую отрешённость, с которой рассказывала Ковенанту о смерти отца, но боль стала слишком явной, чтобы от неё можно было отрешиться. Лёгкие спазматически сжимались, словно у Линден вот-вот начнётся приступ удушья. Ковенант смотрел на неё с ужасом.

— Её можно было вылечить простым оперативным вмешательством. Если бы это сделали вовремя. Но врачи слишком долго не принимали её жалобы всерьёз. Она была слишком мнительна и слишком много плакала. Синдром вдовы. И к тому времени, когда они всё-таки решились на операцию, было уже поздно: меланома дала метастазы. И врачам ничего не оставалось, как лгать, что всё в порядке. Они лгали ей до последней минуты.