При воспоминании о том последнем месяце у Линден вырвался судорожный вздох, словно эхо тяжёлого дыхания матери. Она без движения лежала на больничной койке, будто единственное, что в ней ещё жило, были её голос и дыхание. Её тяжёлое, заплывшее жиром тело казалось лишённой костей глыбой мяса. Руки бессильно лежали поверх одеяла. И каждый вздох был свистящей, мучительной мольбой о смерти. Единственное, что ей ещё удавалось делать, так это бесконечно перечислять грехи дочери. Нет, она не пыталась таким образом вернуть Линден в лоно церкви — наоборот, в порицании, посрамлении грешницы находила она свою единственную опору. Только так могла она доказать собственную невиновность и благонравие, только так могла заслужить любовь Господа.

— Это случилось тоже летом. — Воспоминания овладели Линден целиком. Она уже не чувствовала плавно покачивающейся палубы корабля Великанов, не видела серого, затянутого сумрачными облаками неба. — Наступили каникулы. И у меня не оказалось никаких других занятий. А она всё-таки была моей матерью. — Слова не могли передать всю глубину отчаяния пятнадцатилетнего подростка. — Она была единственным, что у меня осталось. Члены общины кормили меня и давали приют на ночь, но дни я посвящала ей. Потому что мне некуда было больше идти. И я сидела там день за днём, слушая стоны и плаксивые жалобы на то, что во всём виновата я одна. Доктора и медсёстры давно махнули на неё рукой. Они давали ей какие-то лекарства, кислород и дважды в день мыли. Но это делалось только для проформы: на самом деле они уже её списали. С ней осталась я одна. Слушать её обвинения. Это было для неё единственным способом самооправдания. Хотя сестры знали, что я не смогу помочь, если что, но им не хотелось возиться с ней, и большую часть своей работы они переложили на меня. Мне выдали кучу ваты и бинтов, показали, как мыть больную. Как промокать пот. Как вытирать мокроту, выступавшую на губах от кашля. Я не должна была оставлять её ни на минуту. Она худела на глазах, лицо осунулось и напоминало череп. А дыхание… Заполнившая плевральную полость жидкость разлагалась в ней. От одного запаха мне становилось плохо. — Эта вонь была сравнима лишь со смрадом изо рта того старика, которого она спасла по дороге в Небесной ферме. — Сестры приносили еду и мне, но я не могла есть и большую часть кормёжки спускала в унитаз.

Будь честной.

— Она не смотрела на меня. И я не могла её заставить посмотреть мне в глаза. Когда я попыталась сделать это насильно, мать плотно сжала веки и зашлась плачем.

Господи, позволь мне умереть.

После этого жуткого месяца девочка поняла, что хрупкая нить жизни матери в её руках. Горе, оскорбления и чувство вины покрыли её душу коркой, как засохшая кровь. Не осталось ни одного живого местечка. Ей необходимо было найти в себе силы, чтобы создать хоть какую-то защиту, сделать что-то, что могло спасти её от удушья в этой клоаке; но, поскольку она не обладала сильной волей, жадный, изголодавшийся мрак, зародившийся в день смерти отца, вновь поднял голову. А ты и так меня не любишь. И никогда не любила. Мрак, просачивающийся сквозь рассохшиеся половицы, истекающий ненавистью к жизни, из разинутого в беззвучном хохоте рта отца.

Линден смотрела на мать, и мрак одним рывком расправил крылья, заволакивая сознание с неотвратимостью ночного кошмара, потом разросся, полностью захватив не только мозг, но и руки, тело — и тело понимало, что ему делать, в то время как сознание в отчаянии заливалось слезами, но не могло ни вмешаться, ни остановить. У неё не было выбора. У неё не было своей воли. Она рыдала, но без слёз. Из судорожно сжатых зубов не вырвалось ни малейшего стона или всхлипа, которые могли бы насторожить медсестёр. Мрак застил глаза, и сквозь дымку она едва различила свои руки, вырывающие кислородные трубки из ноздрей матери.

Мрак сыто заурчал и затрепетал от довольного хохота. Смерть — это сила. Это Власть. Сила. Власть. Сила, способная забить все обвинения в глотки тех, кто посмеет осуждать её. Да ты убила человека! Разве это не зло? Захлёбываясь слезами, которые ей уже никогда не осушить, которые невозможно простить и забыть, она запихивала матери в рот бинты и вату.

— Зато она наконец-то посмотрела на меня. — Лицо Ковенанта размытым пятном маячило перед ней, но Линден ощущала, что её слова корёжат, ломают его, что ему мучительно больно её слушать. — Она пыталась сопротивляться. Но у неё не хватило сил, чтобы управлять своей тушей. Она не могла остановить меня… Наконец всё было кончено. Я знала, что навсегда прервала её тлетворное дыхание и мне уже никогда не придётся им дышать. — Линден больше не дрожала. Внутри что-то сломалось. — Уверившись в том, что всё кончено, я стала действовать так, словно все заранее продумала и рассчитала. Я вытащила у неё изо рта бинты и спустила их в унитаз. Затем вставила на место кислородные трубки. После чего пошла к медсестре и сказала, что, похоже, моя мать перестала дышать.

Вдруг корабль сильно качнуло, и она чуть не упала, но «Звёздная Гемма» тут же выровнялась, и Линден удалось удержать равновесие. Её глаза потемнели и горели жгучей яростью, той же, что и боль, сжигавшая плечо, стекавшая по нему раскалёнными струйками и впитывающаяся, как ручьи в песок, в онемевший локоть. Теперь излучение эмоций Ковенанта стало настолько сильным, что пробилось к ней даже сквозь пелену воспоминаний. В его глазах было потрясение, узнавание, понимание. Глядя на него сквозь слёзы, Линден поняла, что любит его. Любит со всей его проказой и ядом. Эти изъяны были частью его — такого дорогого и желанного. Она видела, как в нём растёт крик, — и не знала, примется ли он кричать на неё или зарыдает вместе с ней. Но она ещё не закончила свой рассказ.

— Я дала ей то, чего она хотела. Господь не давал ей ничего, кроме страданий, и я исполнила её желание. Это было Злом.

В глазах Ковенанта вспыхнул протест. Он знал цену страданиям, да ещё таким, какие ей и не снились, но она не позволила ему заговорить и настойчиво продолжала:

— Вот почему я никогда не верила в Зло. Я боялась его признать, потому что тогда должна была признать и свою причастность к нему. Я не хотела знать твоих секретов, чтобы иметь право не открывать свои… Вот так всё случилось. Я лишила её жизни. И отобрала у неё возможность найти собственный выход, собственный ответ на извечный вопрос: «За что?» Я отобрала у неё шанс на чудесное спасение. Я не дала ей умереть достойно… — Довольно. Об этом можно говорить часами. И она никогда не найдёт оправдания тому, что сделала. — Благодаря мне последним, что она почувствовала перед смертью, был ужас. Животный страх.

— Нет, — не выдержал Ковенант. — Не надо, Линден. Твои самообвинения слишком резки. Ты их не заслужила. — Его лицо осунулось от тревоги за неё, и даже через гранит палубы до Линден доходило его сострадание и желание пробиться к ней сквозь коросту воспоминаний. — Ведь ты была тогда совсем ещё ребёнком. И не представляла себе иного выхода. Но ты не одна такая. В каждом из нас живёт частица Лорда Фоула. Но меня ты спасла. Да ты всех нас спасла.

Линден затрясла головой:

— Нет! Я одержала тебя! Ты сам себя спас.