— Я плакала, кричала, но никто не мог меня услышать: мать была в церкви, а дом наш стоял на отшибе. А отец от моих воплей совсем озверел. Вместо того чтобы разжалобить, я его только ещё больше разозлила. И если до этого у меня был крошечный шанс, что он передумает, то теперь я его окончательно потеряла. Наконец, не выдержав, отец снова поднялся с кресла и из последних сил влепил мне затрещину, забрызгав меня кровью с ног до головы.

Тогда я стала умолять его сжалиться. Не оставлять меня. Я стала подлизываться к нему: я же его «любимая дочурка»… Я предлагала ему свою жизнь взамен. Даже так. В восемь лет у меня было достаточно развитое воображение. Но и это не помогло. В конце концов, я была для него только обузой. Если бы ему не приходилось содержать жену и дочь, он не дошёл бы до такого жалкого состояния. — Вновь сарказм, прозвучавший в последних словах, резанул Линден ухо. Она никогда не позволяла себе признаться в том, насколько сильна её ненависть. — Но он молча смотрел сквозь меня, и глаза его уже стекленели. В отчаянии я стала орать, что больше никогда не буду его любить, если он не прекратит умирать. Это он услышал. Последние его слова были: «А ты меня и так не любишь и никогда не любила».

И тогда в ней что-то сломалось, рухнула какая-то преграда, и в её душу стал вливаться тот ужас, для которого нет названия в человеческом языке.

Сквозь щели в полу, сквозь трещины в стенах стал просачиваться удушающий мрак. Нет, она ещё была в состоянии осознавать, что с ней происходит. На чердаке было по-прежнему светло, но мрак этот она видела не глазами. Он поднимался из глубин её подсознания, разбуженный эгоизмом отца, распространялся по сознанию, воцарялся в ней, окружённый свитой ночных кошмаров, страхов и сомнений. И она стала медленно погружаться в его пучины, уже не надеясь на спасение.

И пока она тонула, она видела, как изменилось выражение отцовского лица. Его губы дрогнули, он раскрыл рот, но вместо крика из него вырвался смех: торжествующий, беззвучно-глумливый. Она не могла оторвать взгляда от его разинутого рта, который превратился в бездонную пещеру, жаждущую её поглотить, и затягивал, как чёрная дыра. Ты меня и так не любишь и никогда не любила. Никогда меня не любила. Никогда не любила. Да, такое она испытала вторично лишь один раз в жизни — когда Гиббон коснулся её. Возможно, он просто приоткрыл тот тайник, куда она спрятала свой детский кошмар. Так или иначе, своим прикосновением он снова сделал её беззащитной и бессильной, как тогда.

Линден видела потрясённое лицо Ковенанта, но не желала принять его сочувствие, боясь, что в ней опять проснётся самозащита, а ей надо было выговориться до конца во что бы то ни стало. Звенящим от напряжения голосом она продолжила:

— Он умирал очень долго. А потом ещё очень и очень долго я сидела над ним, пока не вернулась мать. Но она только несколько часов спустя забеспокоилась, куда мы запропастились. А затем долго искала нас, пока не додумалась заглянуть на чердак. Ещё какое-то время понадобилось на то, чтобы позвать соседей на помощь — взломать дверь. Всё это время я была в полном сознании — каждая минута навсегда запечатлелась в моей памяти, — но не могла шевельнуться или подать голос. Я так и лежала на полу у его ног, пока дверь не выломали и не отвезли меня в больницу. Я провела там две недели. И с тех пор больше никогда не чувствовала себя в безопасности.

И тут Линден ощутила, что больше не может стоять, и почти рухнула на стул. На губах Ковенанта застыл немой крик сочувствия. Чтобы сдержать нервную дрожь в руках, Линден сунула их под себя и тихо, но отчётливо продолжила свой рассказ:

— Моя мать обвинила во всём меня. Она продала дом и коз соседу, который завёл на отца дело, и таким образом смогла оплатить судебные издержки и мои больничные счета. Каждый раз, когда на неё нападала хандра, она начинала обвинять меня в том, что я убила её дорогого муженька. Всё остальное время она ела меня поедом за то, что я, по её мнению, послужила причиной его смерти. Она нашла работу в каком-то благотворительном комитете (она не мыслила себе иной работы, кроме как связанной с церковью), и мы поселились с ней в унылой каморке. И во всём опять была виновата я. Она считала, что с восьмилетнего ребёнка можно требовать как со взрослого.

Линден ещё долго могла бы говорить, выплёскивая всё, что накопилось за всю её безрадостную жизнь, но Ковенант мягко прервал её:

— И ты никогда не смогла простить. Ни его, ни её.

Линден оторопела. И это всё, что он почерпнул из её длинного мучительного рассказа? Из того самого факта, что она отважилась ему все это рассказать?

Она вскочила на ноги, в одну секунду оказалась рядом с гамаком и закричала Ковенанту в лицо:

— Да, чёрт побери, ты, как всегда, прав: я не простила их! Они сделали все, чтобы я тоже покончила с собой!

Стала служанкой Презирающего.

— Всю жизнь я из кожи вон лезла, пытаясь доказать, что они этого не добьются!

Глаза Ковенанта сузились и буквально пронзили Линден взглядом. Жёсткая складка у губ, внезапно ещё более осунувшееся лицо заставили её вспомнить о том, что он тоже знает о попытках самоубийства не понаслышке. Он был отцом, супругом, но вынужден был отказаться от семьи из-за своей неизлечимой болезни. И всё же он живёт. И борется за жизнь. И сколько раз уже она видела, как в любом своём поступке он не позволяет ненависти и разочарованию одержать над собой верх. Так что, даже, несмотря на всё, что она ему сейчас рассказала, он не поймёт её.

— Так ты поэтому считала, что людям не следует делиться друг с другом своими сокровенными секретами? Поэтому не желала слушать, когда я начал тебе рассказывать про Лену? Ты боялась, что я скажу что-то такое, что придётся тебе не по нутру?

Линден захотелось завыть, как обезумевшему ребёнку, но она задавила крик в себе: её видение открыло ей, что Ковенант искренен в своём стремлении ей помочь. Ещё ни один человек не относился к ней с такой участливостью и вниманием.