— Ты надеешься, что я спокойно перейду на твою сторону? — спросил Санглант.

— Однажды, сын, ты сделал так, как я просил.

— Но за это время я изменился, я больше не тот, кем был раньше. Ты не понимаешь, кем я стал. И не веришь мне. Я никогда не отказывался от этого королевства и теперь не откажусь. Но я знаю, что необходимо сделать сейчас, и если ты мне не поможешь, я найду тех, кто сделает это, пока еще не слишком поздно.

— Это мятеж, Санглант?

— Я прошу вас, — начала Росвита, шагнув вперед, чтобы встать между двумя мужчинами, ей невыносимо было видеть надвигающуюся катастрофу, словно непреодолимая сила ринулась против недвижимой скалы.

— Нет, сестра, — сказал Генрих, — не вставай между нами.

У нее не было другого выхода, только как замолчать.

Росвита видела, что король слабее своего сына, которого он любил больше всех своих детей, беспомощность сквозила в том, как причудливо он изгибал рот, левой рукой крепко сжимая подлокотник кресла, правой ногой отбивая нервное стаккато об пол.

— Пусть он ответит на вопрос.

Санглант всегда отличался тем, что слова его никогда не расходились с делом.

— Хериберт! — Он крепко прижал дочь и шагнул к двери, Хериберт не отставал. У выхода он повернулся и посмотрел на сестру. — Тео?

Она покачала головой.

— Нет, Санглант. Ты не знаешь, свидетелем чего я оказалась. Я не пойду за тобой.

— Позже пойдешь, — сказал он мягко, — потому что я знаю, что всех ждет. — Его взгляд скользнул по присутствующим, задержался на Росвите, но ей он только нежно улыбнулся. — Пусть все твои советы будут мудры, сестра, — произнес он хрипло, поклонился Адельхейд и вышел.

Канделябры закачались, внезапно одна из свечей вспыхнула ярче и тут же погасла с насмешливым шипением, затем вторая. Но все было спокойно.

Стояла звенящая тишина. И вдруг все присутствующие начали перешептываться, сначала тихо, но постепенно гул голосов нарастал все с большей силой.

— Я прошу вас, — сказал Генрих, голос его надрывался от напряжения.

Все замолчали.

— Ты не идешь с ним? — обратился Генрих к Алии, которая стояла у дверей, ведущих в сад.

Она насмешливо улыбнулась. Подняв руку, Алия что-то прошептала и взмахнула ею. Тут же две дюжины свечей зажглись ярким пламенем. Люди боязливо наблюдали эту игру магии, тогда как она удовлетворенно улыбнулась, как кошка, поймавшая самую аппетитную мышь.

— Он молод и горяч. Я только не понимаю, почему ты не слушаешь меня, Генри. Неужели так много знаний утеряно человечеством, что ты отказываешься поверить мне? Неужели ты действительно не помнишь, что случилось в те далекие дни? Я пришла как посланник от своего народа к твоему. Сказать тебе, что многие из нас мечтают о мире и не хотят войны.

— Где твои люди? Где они спрятались?

Она разочарованно вздохнула.

— Я предлагаю тебе быть союзниками сейчас, когда силы на твоей стороне. Многие на Совете были против этого, но они не смогли бы остановить меня, ведь я отдала всю себя, чтобы родить ребенка, и вот я решила прийти к тебе сейчас. Я хочу дать тебе этот шанс. Когда я предстану пред тобой в следующий раз, Генри, ты будешь слаб.

Она покинула залу, но никто не пытался остановить ее.

И наступила гнетущая тишина. Фортунатус легко коснулся рукой локтя Росвиты. Откуда-то из глубины сада она услышала женский смех, полный беззаботного удовольствия, совершенно неуместный сейчас. В неярком свете зажженных канделябров комната казалась творением античного скульптора: каждая скульптура отделана деревом и слоновой костью для услады взора творца.

Правитель, темные глаза которого были полны неудержимой ярости, но лицо спокойное, как нетронутая вода, сидел в кресле, облокотившись рукой о голову дракона, молодая королева стояла рядом с ним, румянец играл на ее щеках в золотом отблеске горящих свечей. Старый лорд привычно касался пустого рукава своей одежды, будто в любой момент от дыхания волшебника давно потерянная рука могла там появиться. Принцесса отвернулась, драгоценности переливались на шее, рука покоилась на плече одной из фрейлин.

«Орлица» короля скрестила руки на груди, и кажется, она была больше задумчива, чем шокирована, в отличие от остальных. Так чувствовали себя все, кроме Генриха, чей гнев обратился в холодную ярость зимнего шторма. Святая Текла снова и снова повторяла череду своих действий на гобеленах, навсегда выхваченных из круга ее жизни и мученичества, вездесущее напоминание о славе Мира. Виллам закашлял.

Король резко поднялся, взглянул на «орлицу», сделав едва заметный, но многозначительный жест. «Орлица» кивнула, легко поняв его, будто он произнес это вслух, и покинула комнату, направившись по неизвестному поручению.

— Я пойду спать. — Генрих шагнул к одной из внутренних дверей, повернулся и посмотрел на Адельхейд, но молодая королева не спешила последовать за ним.

— Вы думаете, что вся эта история выдумка, такого не может быть, сестра Росвита? — спросила она.

В первое мгновение Росвите показалось, что она разучилась говорить, мысли разбегались в разные стороны, и очень сложно было собрать их.

— Мне трудно судить о правдивости истории, слишком мало для этого оснований. В нее очень трудно поверить.