До сих пор Брюс никогда не думал, что у нее есть, например, ресницы. Ну или там грудь. Братислава лежала на боку, а авалонская сила тяжести работала себе, как должно, и это было таким мягким, нежным, тяжелым, матово светящимся в полутьме…

Одевались молча и торопливо, избегая друг на дружку смотреть. День не принадлежал им, и сами они себе не принадлежали. Ответственные посты, так сказать. Куча вопросов теснилась в голове у Брюса: в основном, все они крутились вокруг «почему я?» и еще «придешь ли ты нынче ночью?». Ну, наверное, было бы жалко, если на этом – все. С другой стороны, а если ей не понравилось? Может, ей аккумулятор в спальнике испортить: замерзнет – сама прибежит?

Мнэээ… Брюс потряс головой, в ней загремели недостойные мысли. Не придет – высплюсь, тоже хорошо.

Морган тем временем исчезла как тень, оставив по себе ощущение невыносимой терпкой сладости бытия и бурю воспоминаний в юношеском организме. Никто ничего не узнает, иначе засмеют.

За ночь насыпало сухой снежной крупы, в двух точках лагеря уже развели крохотные костерки, и женщины в бесформенных камуфляжных робах, надетых не для маскировки, а для тепла, стояли к ним в очередь – греть воду. Дети оставались в гнездах из одеял, а мужчины бродили одинокие и неприкаянные. От них ничего не зависело.

Долго не протянем. Это было настолько пугающе очевидно, что Брюс, сунув за щеку какой-то минимальный завтрак, вкуса которого он не разобрал, поспешил найти себе дело.

Таковое дело нашлось для него у медиков и состояло в хождении за водой к ближайшему ручью. Принести два бурдюка – и снова. И еще. В воду бросали обеззараживающие таблетки, создавая таким образом запас питья.

И еще – они не знали самых элементарных вещей. Например, если ноги вспотели, то после они непременно замерзнут, и если ты вынужден целый день носить непромокаемые ботинки, то нужны специальные носки, обычно одноразовые, да и саму непромокаемую обувь надобно сушить – изнутри. Норм назначил спецов – читать лекцию о принципах выживания в условиях дикой природы, в основном, чтобы занять людей и создать иллюзию, будто они спасутся, если сделают все правильно. На лекцию колонисты собрались притихшие, словно напуганные дети, бойцы ССО смотрели на них покровительственно и свысока. И эти люди думали, будто сделают с планетой все, что им угодно?

Люди вообще довольно смешны, особенно когда строят планы.

Возле ручья обнаружилась Морган, стоящая на коленях над самой водой. Манипуляции, которые она производила, низко нагнувшись и вглядываясь в свое отражение, заинтересовали Брюса, и он подошел ближе как можно более неслышно.

– Какова водичка?

– Замечательная – на точке замерзания. Прикинь, я мылась тут с утра.

– Мылась? Ты с ума?…

– А что, стоило по дороге забежать к медикам за резинкой?

Брюс сию минуту почувствовал себя идиотом, и не простым, а во всем виноватым.

– Эй, это что такое с твоими волосами?

– А? Черт… принесло тебя!

– Ты… крашеная!

Морган фыркнула, перекатилась с колен на задницу и обняла колени.

– Не знаю, что и делать, – призналась она. – Двадцать дней не подновляла пигмент, пролиняю как… как…

К изумлению Брюса, из глаз у нее брызнули слезы.

– Представь, как я буду выглядеть – крутая белобрысая Морган! Кожа тоже светлеет: веснушки остались, а загар выцвел. Куда это годится?

– Эээ… точно! Сколько я тебя помню, ты всегда была черненькая. Ты что, всю жизнь?

– Ага. Понимаешь, выглядеть крутой – это все равно, что быть крутой. Это так же важно. Причем если ты не выглядишь крутой, никакого толку в крутизне нет и каждому идиоту снова все доказывай.

– А это так уж важно? В смысле – крутизна, и доказывать ее?

– Это моя суть. У тебя есть суть?

– Не знаю.

– Есть, – вздохнула Морган. – Когда-то, мне было тогда лет десять, я решила, что быть белобрысой беспонтово, и с тех пор закрашиваю корни. Сначала это был вопрос характера, а после… в общем, прикинь, как будут ржать.

– Есть сто тысяч вещей, которые тут не сделать… кстати о «не сделать». Ты вечером как? Ну, в смысле…

Морган неопределенно пожала плечами.

– Я бы не хотела, чтобы ты себе что-нибудь вообразил. У меня планы на жизнь. Я в профессиональную армию пойду после Авалона. А ты не пойдешь. Тебе не надо. У тебя все другое…

Она прыснула в рукав.

– Клин Мамонтов над рощицей – ты не представляешь, как это выглядело с земли, ох-хо!

– Потому ты и… ну?

– Тебя это очень интересует? Ты правда так уж хочешь все превратить в слова? Хорошо. Из всех здешних пацанов, я имею в виду тех, на кого можно смотреть без слез и смеха, на своего отчима ты похож больше всех и имеешь больше всех шансов со временем стать, как он. И мне насрать, льстит ли это тебе. Слова ничего не значат. Чувства по большому счету тоже ничего не значат. Только то имеет смысл, куда ты приходишь и что делаешь.

Финальный аккорд сработал как удар кулаком на полшестого. Мужчина встает, мужчина гордо уходит. Мужчина молча переживает в одиночестве.

А женщины после говорят, что у мужчины нет мозгов.

Она сказала – со временем? Значит ли это, что она рассчитывает на какое-то время? Брюс не понял пока, хорошо это или плохо…

– То есть ты хочешь сказать, будь Рассел один в палатке, подарок в спальнике был бы его?

Морган то ли хихикнула, то ли вздохнула.

– Один раз я уже облажалась – вообразила, что принесу ему победу в зубах. Мол, крутая. Мол, вровень встану. Ага. И еще попрыгаю, чтобы заметили. Вылететь из палатки вместе со спальником – мне это нужно? Нет, мальчик, такие вещи лучше держать порознь. Я могла бы быть его винтовкой – это больше всего, что я могу представить. Ты был вчера герой, если бы ты остался не вознагражден, тебе бы, может, не понравилось. А на тебя есть определенные надежды. Тебя я могу потерять. Его – нет.