— Насколько мне известно, ты вез важный груз — доски с лепными украшениями, изображающими атрибуты власти господина мэра. Это был личный заказ его супруги. Вместо этого я вижу одни щепки. Ты что, первый раз въезжаешь в эти ворота? Как тебя угораздило застрять и угробить столь ценную работу?

Возница подтянул сползавшие штаны. По его вискам струился пот.

— Я? Даркарон мне свидетель, во всем виновата вон та кляча!

Волшебное Копытце равнодушно выпятил нижнюю губу и по-собачьи мотнул головой, потрясая поводьями и стременами. Дворецкий недоверчиво поморщился.

— Сомневаюсь, что этот мешок с костями способен пройти несколько шагов и не растянуться.

— Я готов под клятвой подтвердить свои слова.

— Чья лошадь?

Дворецкий обвел глазами собравшихся, ненадолго задержался на пони и двух окоченевших путниках и, как того следовало ожидать, переместился к Дакару. Безумный Пророк тяжело сопел, счищая с плаща грязь.

— Так это ты — владелец лошади? Дакар понял, что шутки кончились.

— Я только что решил передать ее городской богадельне.

Дверцы кареты открылись и быстро захлопнулись. Дворецкий отступил, пропуская чиновника в мантии. Он двигался короткими шажками, словно бойцовый петух, распушивший оперение и приготовившийся к схватке. Почти вплотную подойдя к Дакару, он с нескрываемым презрением взглянул на толстого неопрятного человека в грязном плаще.

— Тебя закуют в цепи и препроводят в тюрьму, где ты останешься до завтра. Завтра твое дело будет решаться в городском суде Джелота согласно нормам правосудия, установленным господином мэром.

Чиновник повернулся к собравшимся.

— Подыщите какое-нибудь место для этой лошади. Ее дальнейшую участь также решит суд. Нельзя оставить ее без присмотра, иначе жди новых бед.

Последний, к кому он обратился, был возница. В голосе чиновника не слышалось ни нотки сочувствия к пострадавшему.

— Караульные помогут тебе убрать обломки. Если ты намерен добиваться возмещения убытков, тебе тоже нужно завтра явиться в суд и подать прошение.

Солдаты окружили Безумного Пророка, дабы отвести его в тюрьму. Дворецкий вернулся на козлы, чиновник из свиты мэра сел в карету, и она покатила дальше, сверкая позолоченными ободьями колес. Халирон поднес руки к слезящимся глазам. Мех рукавиц приглушил его стон:

— Эт милосердный, я так и знал! Нам ни в коем случае нельзя было заворачивать в Джелот.

Его светлость лорд-мэр Джелота не любил вставать рано, поэтому судебные заседания никогда не назначались на определенное время. Просто один из членов городского совета ежедневно посылал начальнику городской стражи список с именами тех, кто должен сегодня предстать перед судом. Тот, в свою очередь, посылал в тюрьму солдат. Завтрака обвиняемым не полагалось. Солдаты вели их в судейскую палату — подвальное помещение со сводчатым потолком и без окон. Стены палаты были выкрашены в черный цвет. Располагалась она прямо под залом городского совета.

Первым в судейскую палату привели Дакара. Кандалы, в которые его заковали, больно стягивали запястья и лодыжки, мешая давить докучливых блох. Здесь ему пришлось дожидаться, пока приведут остальных обвиняемых — двоих мужчин и женщину. Женщину арестовали за скандал, учиненный в лавке. Один из мужчин попался на воровстве, второму предстояло ответить за жестокое убийство.

Всю ночь Дакар не сомкнул глаз. В камере было холодно. Десятками иголок впивались голодные блохи. Он ругал себя за нерадивость в обучении магии. Он еще мог силой заклинания открыть какой-нибудь нехитрый латунный запор, что нередко и делал, когда приходилось спешно уносить ноги из спален уступчивых женушек, чьи мужья вдруг возвращались домой раньше срока. Но кандалы и засовы в джелотской тюрьме были сделаны не из латуни, а из прочного железа. Теперь, лежа на холодном и сыром соломенном тюфяке, Дакар скрежетал зубами, проклиная свою извечную привычку все откладывать на потом. За несколько веков своего ученичества он так и не освоил урок по превращению железа в ржавую труху.

Погром, учиненный Волшебным Копытцем, нанес ущерб не кому-то, а самому правителю города. Дакару это грозило отнюдь не шуточными последствиями.

Судейскую палату освещала единственная свеча. Подиум, предназначенный для лорда-мэра и судейских, грозно нависал над скамьей подсудимых. Мраморный подиум украшала затейливая резьба. Он покоился на желобчатых опорах и руках горбатых кариатид. У всех кариатид были страдальческие позы, будто их вытащили из самых жутких и мрачных ям Ситэра и заставили служить джелотскому правосудию. Пахло воском, пергаментом и сухими лимонными корками. К ним примешивался терпкий запах шандианских пряностей. Только так можно было заглушить зловоние, исходящее от обвиняемых. Мало того что не все они могли похвастаться телесной чистотой; соломенные матрасы в их камерах насквозь пропитались крысиной мочой. За скамьей подсудимых, у стены, располагались дощатые скамейки для публики. Там, опрятно одетые и в начищенных сапогах, сидели истцы, а также жены, родственники и наиболее преданные друзья обвиняемых. Все пребывали в тягостном, напряженном молчании. Приходили и просто любопытные, но те старались не привлекать к себе внимания. Словоохотливый надзиратель рассказал Дакару, как однажды в судейской палате осмелился заночевать какой-то бродяга. Наутро его обнаружили, тут же судили, признали виновным в оскорблении правосудия и вынесли приговор: отрубить все пальцы на руках.

Тюремщик поведал ему, что отсечение головы считается у них милосердным приговором. К числу суровых относились четвертование, а также колесование с последующим сожжением заживо. Дакар топтался на месте, чтобы хоть как-то ослабить хватку кандалов. Ему было особенно тяжело. Страдало не только тело; развитая магическая восприимчивость наполняла сознание картинами чужой боли и кровавых страданий.

Погруженный в свои беды, Дакар не очень-то разглядывал сидевших на скамьях для публики. Владельца развороченной телеги он заметил: тот и сейчас был зол. На своих недавних попутчиков Безумный Пророк почему-то не обратил внимания.