Значит ли это, что он разрывал отношения? Совсем нет. Даже рассчитывал на скорое продолжение.

Потому-то ключевая фраза не в одно коленце, а в два. Сначала написал, что согласен поработать, а потом попросил его уважать.

То-то и оно, что сперва согласен. Можно считать, что все остальные его пожелания к этому согласию прилагаются.

«… не отказываюсь работать для ЛЕНИЗо, но только на тех же условиях как я работал везде:

Высказался, а потом отступил. Увидел со стороны и сразу начал переговоры.

«К двадцатилетию Октября я мог бы предложить две начатых работы: Пионерка и 2-е портрет балерины Семеновой, которые я мог бы успеть к сентябрю нынешнего года».

Сколько ему пришлось пережить, пока сочинял это письмо! Взывал к справедливости, предлагал компромисс, просил зайти в мастерскую.

Тут немного притормозил. Все-таки приглашал не знакомых художников, а специальную комиссию.

Пусть не обойдется без хорошего ужина, но это еще ничего не гарантирует. Могут посидеть с удовольствием, а в официальной бумаге выскажутся без обиняков.

Потому написал чуть отстраненно. Словно и не жаждет видеть своих адресатов, а лишь допускает такую возможность.

Вот так, чуть ли не сердито: «Для осмотра этих работ надлежит приехать ко мне в мастерскую».

С этими казенными обращениями одна морока. Бывает не только с фразой намучаешься, а с одним словом. Все никак не выбрать самое подходящее его значение.

Например, «дальнейшее». Одно дело, когда оно в кавычках, а другое без.

Пока «дальнейшее» видится ему в кавычках. Вероятно, когда письмо возымеет действие, то кавычки будут не нужны.

Уж как далек Альфред Рудольфович от изящной словесности, но тут поневоле станешь стилистом.

Сначала написал «на тех же правах», а потом переправил на «условиях». Все же в слове «права» есть что-то допотопное. Какой-то намек на права гражданина и даже на билль о правах.

Эберлинг выбирал не из худшего или лучшего, но из возможного. При этом никогда не исключал прямо противопложного варианта.

Он не только так сочинял разные бумаги, но и писал картины. Начнет портрет одного человека, а когда закончит, на холсте будет другой.

Если Эберлинг и проигрывал во второстепенном, то в главном непременно брал верх.

Казалось бы, что тот Ленин, что этот. Прищуренный взгляд, рука откинута в сторону, общее выражение какой-то настырности… Зато кисточка работает мелко и дробно. Каждый мазок в отдельности, а все вместе образуют узор.

– Никто до меня, - чуть ли не хвастается Альфред Рудольфович, - не рисовал Ленина точками.

Всякий раз найдет повод для хорошего настроения. Иногда утешится тем, что ему доверили важнейшую тему, а подчас радуется, что, несмотря на тему, все же высказал свое.

К тому же, помимо заказной работы, Эберлинг кое-что писал для себя. Не только натюрморты и пейзажи, но и портреты вождей.

Однажды экспериментировал с обликом Верховного главнокомандующего.

Скорее всего, начал портрет как обычно, подолгу задерживался на орденах и пуговицах, но потом все же не выдержал.

Оказывается, немного и надо. Чуть повернул голову персонажа и заставил его сосредоточиться на одной точке.

Сам удивился, когда закончил. Сталин глядел недоверчиво, а его нос налился такой мощью, что явно выступал за границы лица.

Ну прямо-таки ростовщик. Тот самый, «с лицом бронзового цвета». И глаза странные. Как сказал бы Николай Васильевич, «необыкновенного огня глаза».

На Сталине не халат, как на ростовщике, а мундир. Впрочем, этот мундир стоит любого халата.

Только люди, привыкшие к солнцу, могут не ослепнуть от такого количества орденов.

Не очень захочешь оставаться наедине с таким полотном. Впрочем, вдвоем или втроем еще опаснее. Вдруг кто-то заразится настороженностью и сообщит куда следует.

И все же эту работу он не уничтожил. Так и прожил несколько десятилетий со скелетом в шкафу.

Как видно, чувствовал, что когда придут с обыском, его уже ничто не спасет. Или рассчитывал на мундир: ну кто при таких орденах и нашивках станет приглядываться к выражению глаз?

Трудно представить обыск в его квартире. И не потому, что не заслужил. Все-таки несколько лет состоял в должности придворного живописца.

Так отчего бы не проверить? Не заглянуть в ящики письменного стола, не развязать тесемки на папках, не перебрать бумагу за бумагой?