Думаете, возраст? Не без того. Даже в такой монументальной картине как «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Альфред Рудольфович смог высказаться по этому поводу.

Во-первых, вчитался в формулировку. Увидел, что «соединяйтесь» - глагол несовершенного времени. Значит, пролетарии только грозятся стать настоящей силой.

Его герои идут к цели. Одни движутся бодро, другие с ленцой. Не то чтобы сомневаются, а просто не считают нужным пороть горячку.

Пусть они придут в будущее последними, но хотя бы обойдутся без нервных перегрузок.

Эберлинг еще бы скамеечки поставил на дороге, если бы не опасался упреков в формализме.

А какие же скамеечки формализм? Самая что ни на есть первейшая необходимость. Может, молодым ни к чему, а кто постарше, непременно воспользуется.

Когда художник рисовал Ленина с Горьким, то имел в виду их последующее восхождение. Сейчас вдохнут морской воздух, успокоят дыхание, и отправятся по своим революционным надобностям.

Знание и печаль взаимосвязаны. Вечная книга выводит что-то вроде уравнения на сей счет.

Для кого-то горести начались с революции, а для Игоря Эммануиловича с погрома на складе издательства Кнебеля.

В этом погроме погиб один том его «Истории русского искусства».

Год был не революционный, семнадцатый, а вполне, казалось бы, спокойный, пятнадцатый.

Правда, перспектива просматривалась. Когда увидел разбитые негативы, то сразу понял, что дальше все так и пойдет.

Разумеется, «Старые годы» и лично главный редактор выразили свои соболезнования.

Вейнер скорбел по поводу безвозвратно утерянной книги, но Кнебеля ему было жалко не меньше.

Как издатель и домовладелец он знал, сколько усилий требуется для того, чтобы держать такое хозяйство.

Завершался текст не положенными в этом жанре вопросами. «… Неизвестно, - сетовал редактор, - захочет ли Грабарь вновь затратить столько усилий, энергии, времени и средств, чтобы воскресить погибшее, восстановить порванные нити, повторить уже законченные изыскания».

Это уже о том, что произойдет потом. Еще и тем страшно это событие, что не каждый сможет его пережить.

К тому же, есть люди вроде Грабаря. К былому они относятся трепетно, но легко входят в новую ситуацию и всегда отдают ей предпочтение.

Надписывая адрес на письме Эберлингу, Игорь Эммануилович скорее всего вспоминал обеды у Вейнера.

Ну как же, как же! Красные куропатки! Консоме селери!

Случалось и Альфред Рудольфович сидел за этим столом по праву соседа и однокурсника одного их гостей.

В первые годы Советской власти арифметика стала общим увлечением. Чуть ли не наукой наук. Только и слышалось: пять в четыре, электрификация плюс Советская власть

Игорь Эммануилович и раньше все старался планировать, но тут он планировал еще и с разбивкой на пятилетки.

К примеру, такой его совет коллеге. Заработайте денег лет на пять, а потом еще пять трудитесь для себя.

Куда хуже, когда художник не сам выполнит арифметическую задачу, а это сделают за него.

Уж, конечно, не прибавят, а вычтут. Может, и не совсем, но в Ленинграде и Москве точно запретят жить.

Это действие так и называлось - «минус». Больше всего пострадали от него граждане с подозрительными нерусскими фамилиями.

К концу сороковых годов из всего немалого немецкого представительства в доме на Сергиевской оставался один-единственный жилец.

Можно было смело звать понятых и со всей силой жать на звонок.

Альфред Рудольфович? Эберлинг? Именно в этом обвиняет Вас государство рабочих и крестьян.

А уж дальше сценарий известен. Сажают в вагон, везут к черту на кулички, выбрасывают в поле.

Осваивай это пространство, начинай жизнь сначала.

Слава Богу, обошлось. Но прежде пришлось понервничать. Порой из дома не выйдет, чтобы лишний раз не мозолить глаза.

Говорил себе: не расслабляйся! Ну что из того, что наконец-то почувствовал контакт с властью, заговорил с ней на одном языке.

Все, как в известной сказке. Там, где только что стояла милая девочка в красной шапочке, сейчас вращал глазами серый волк.

В сеансе разоблачения участвовал Грабарь. На то он и эксперт, чтобы по любому поводу иметь свое мнение.

Если мог что-то сказать о плотности волос вождя, то почему бы не высказаться о труднопроизносимой фамилии художника?