Он досадливо мотнул головой.

– Да нет. Эти… которым я всё рассказываю.

– А-а… – Я наконец-то смекнул, в чём дело. – Спросили, как именно вы трудились на благо людей? А потом: что такое порох и зачем?

– Да, – глухо признался Ефимыч.

– Вот гады! – с искренним восхищением подивился я.

Все-таки пришлось выпить по третьей.

– Рудольф Ефимыч! Но они ж, наверное, не нарочно…

– Будто мне от этого легче! – буркнул он.

– Да не берите вы в голову… – уже малость размякнув, добродушно убеждал я его. – Подумаешь, начальство обидело! Так ли нас ещё обижали, а, Ефимыч? Зато работёнку подкинули. Хорошо хоть платят-то?

– Платят хорошо… А во дворе со мной никто говорить не хочет.

– Завидуют, – решительно объявил я. – Чёрной завистью. Ишь! На старости лет человеку хлеба кус перепал, а им уже невмоготу! У, суки…

– А вы сейчас безработный? – ни с того ни с сего спросил он.

Настроение мигом упало. Не спрашивая разрешения, я собственноручно наполнил стопки.

– Безработный…

– А раньше где? – не отставал Ефимыч.

– Да где я только не работал!

– Ну я и вижу, – одобрительно заметил он. – Рабочий человек. Не из этих… не из интеллигентов.

Ну, спасибо тебе, Ефимыч!

– Кто такие?

Он уставился на меня с подозрением.

– Не знаешь, что ли?

Я истово перекрестился, дескать, впервые слышу. Наверное, это было жестоко с моей стороны – задавать простые вопросы, от которых у бедняги и так уже ум за разум заходил, но после трёх стопок коньяка за собой не уследишь.

– Интеллигенты?.. – Глаза его напряглись, а лоб пошёл натужными складками. – Ну, эти… Образование получили, а пользу приносить не хотят.

– Кому?

– Обществу, – сердито сказал он. – Россия из-за них гибнет. Умные больно.

– Кто, например?

– Артисты всякие, – нехотя ответил он.

– А-а… – Я покивал. – Шукшин, Мордюкова…

– Нет, – испуганно сказал он. – Ты чо? Шукшин, Мордюкова… Они полезные. Я про паразитов разных.

А может, зря я ему сочувствую. Вот экскурсантов его бестелесных, тех – да, тех стоит пожалеть. После таких объяснений сам, глядишь, рехнёшься. Хотя не исключено, что, задавая вопросы, голоса просто развлекаются. Поражённый этой внезапной мыслью, я с невольным уважением покосился на моего собеседника. Если так, то передо мной сидел дурачок отнюдь не городского, но космического масштаба. Может быть, даже вселенского.

– И чем же мы, паразиты, вам не угодили?

Слово «мы» он, естественно, не расслышал. Фильтр, с детства установленный в голове Рудольфа Ефимыча, исправно задерживал на входе всё, что противоречило его пониманию ситуации.

– Паразиты, – повторил он, глядя на меня с недоумением и, должно быть, подозревая во мне придурка.

– Трудового народа?

– Да, – подтвердил он. – Паразиты трудового народа.

– Ну и где он, этот ваш трудовой народ? – спросил я с пьяным смешком. – Вот, допустим, я паразит…

– Почему паразит? – всполошился Ефимыч. – Безработный!

– Хорошо. Безработный паразит. – В голове у меня давно шумело, но это полбеды. Хуже, что во мне пробуждался трибун. – Работать, говоришь, надо? На пользу общества? Какого? Этого? Которое меня за порог вышибло?

Ефимыч сидел, отшатнувшись, и даже не моргал.

– Н-ни капли крови за капиталистическое отечество! И ни капли пота! Ни кап-ли! Ты понял, Ефимыч?

Ефимыч понял.

– Так я и говорю! – подхватил он, оживая. – Давно этих жуликов к ответу надо! В Библии как сказано? «А паразиты – никогда!»

Бывают бездарные дурачки. Бывают талантливые. Ефимыч был гениален. Вот так, запросто, походя, в пику Владимиру Ильичу Ленину, слить коммунизм с христианством в один флакон?

Луначарский скромно курит в сторонке.

– Нет, закончим всё-таки с трудовым народом, – упорствовал я. – Согласен, трудиться! Доблестно! А на кого? На олигархов. Трудовой народ – пособник олигархов. Он с ними со-труд-ни-ча-ет. В отличие от нас, честных паразитов… А кто такой олигарх? Хищник. Вот скажи, что для тебя лучше, Ефимыч, хищник или паразит? С кем бы ты предпочёл столкнуться на узкой тропинке: с разъярённым клопом или с разъярённым тигром?

Последним своим нетрезвым сравнением я, надо полагать, добил собеседника вконец. Вряд ли он уловил извилистый ход моей мысли, но, судя по всему, это-то и показалось ему особенно обидным. Ефимыч встал с каменным лицом. Ни слова не говоря, закупорил коньяк и вернул его в сумку. Туда же отправилась не вскрытая ещё вакуумная упаковка сёмги.