Шрифт:
Продавщица на точке правила новая. Этакая малость перезрелая хуторская красавица. Лёгкая мордастость в сочетании с сильной глазастостью.
В другой бы раз смена власти за прилавком огорчила Георгия – новые всегда недоливают. Чтобы доливали, надо познакомиться, подружиться, бывает даже, что и переспать. Беспрекословно приняв высокую пластиковую посудину, добрая треть которой была заполнена пеной, мрачновато-задумчивый, он присоединился к двум другим человеческим особям, что сидели под жестяным навесом, причём каждый за своим столиком, полуотворотясь друг от друга. Один – Володька из «Початка», второго, одетого не по-дачному, Георгий видел впервые. И сто лет бы ещё не видел. Холёное начальственное рыло, надменные оловянные гляделки. Самоуважение, как говаривал опальный ныне классик, титаническое.
Георгий поздоровался. Володька, ясное дело, ответил. Второй спесиво промолчал. Ну и чёрт с тобой!
– А чего это ты порожняком? – подначил Володька. – Камушки кончились?
Внешность ему явно досталась в наследство от татарских оккупантов: был он смуглый, скуластый, смолоду высохший в корешок и с тех пор уже не меняющийся…
А может, переживём, а? Татар-то вон пережили…
– Да, – отрывисто сказал Георгий. – Кончились.
Пена в пластиковой посудине оседала издевательски медленно. Не дожидаясь, пока пиво согреется, хлебнул, утёрся.
– Спруты! – проклокотал с ненавистью.
За соседним столиком шевельнулись.
– А кого это вы – спрутами? – неприязненно поинтересовались оттуда.
Ишь! Правда-то глаза колет. Не иначе, сам на них работает. За хозяев обиделся…
– Уродов, – любезно пояснил Георгий.
– А уродами? – хищно спросил оловянноглазый.
– Спрутов.
Володька, встопорщив в улыбке рыжеватые прокуренные усы, поглядывал с любопытством то на одного, то на другого.
– А вы знаете, что вам может грозить за такие высказывания? – помолчав, напряжённо спросил незнакомец.
Георгий пил пиво. На лице его было написано блаженство, под которым, однако, таилось бешенство.
– Ничего, – беззаботно отозвался он, ставя на столик опустевший пластик. – С детства, знаете, не люблю обитателей океанских глубин. Какие-то они все… бородавчатые, склизкие… А что, есть закон, охраняющий честь и достоинство головоногих? Так мы ими вроде закусываем… – И Георгий в доказательство шевельнул пальцем лежащую перед Володькой вскрытую упаковку сушёных кальмаров.
– По-моему, вы имели в виду не обитателей океанских глубин…
– Да я много кого имел… – И похабная ухмылка впридачу.
Рыло окаменело.
– Это пошлость, – объявило оно.
«Ну, гад, – стиснув зубы, подумал Георгий. – Сейчас я тебя уделаю…»
– Нет, правда! – с подкупающим простодушием обратился он к Володьке. – Вот господин обвиняет меня в разжигании межвидовой розни…
– Я не обвиняю, – буркнул господин.
– Нет, многие разжигают, – проникновенно продолжал Георгий. – Умышленно внедряют, например, в сознание народа, будто волки поголовно хищники! Да, согласен, встречаются среди них и такие. Но зачем же всех-то под одну гребёнку?
Володька хрюкнул. Господин раздул ноздри.
– А я-то – интернационалист! – оправдывался Георгий. – Даже не интернациалист, а этот… интер… Как будет «вид» по латыни?
– А хрен его знает, – лыбясь, сказал Володька.
– Причём не сразу им стал, Володька, не сразу! В детстве, вот те крест, даже монголоиды мне странными казались. Чужими. Ничего, привык. Люди как люди. Потом негры. Тоже привык. Сейчас, не поверишь, увижу гориллу по телевизору: а что, думаю, человек как человек… Но не всё же, что шевелится, роднёй считать!
Оратора прервал полый звонкий стук. Это холёнорылый, в два глотка прикончив банку «пепси», нервно поставил её на столик. Затем встал и с презрением удалился.
– Кто такой?
Володька пожал плечами.
Георгий взял свою полую ёмкость и снова пошёл в магазин.
– Повторите, будьте добры…
И пива ему было отпущено чуть больше, а пены чуть меньше, нежели в прошлый раз. Возможно, за вежливость. Так вот и налаживаются помаленьку добрые человеческие отношения. Человеческие. Подчеркнём это особо.
– На Волгу ходил сегодня? – вернувшись, спросил он Володьку.
– Ходил… – усмехнувшись, промолвил тот.
– И как водичка?