Только два человека верили в Энджела: Фрэнсис и Мадлен. Но Фрэнсис подвел брата. Много лет он позволял матери издеваться над Энджелом, а сам становился в позу стороннего наблюдателя, будучи не в силах что-либо изменить. Наблюдал за тем, как постепенно, капля за каплей, из души Энджела уходило все лучшее.

А на прошлой неделе все опять повторилось. Фрэнсис пришел в клинику, увидел Энджела – и снова отступил. Он как бы приоткрыл дверь в прошлое, позволив жуткому образу матери и воспоминаниям юности встать меж собой и родным братом. А ведь Фрэнсис был уже далеко не таким беспомощным, как прежде, и на сей раз мог бы помочь Энджелу. Не то что в прежние годы, когда Фрэнсис даже позволил брату убежать из дома.

А затем Фрэнсис подумал о Лине, и на него нахлынула горячая волна нежности.

Верь в избранный путь.

После долгих лет Энджел все-таки возвратился...

Лина пришла к нему с вопросом, который столько лет оставался для нее без ответа... Все это не просто так.

Фрэнсис не сомневался в этом: ему давалась возможность искупить свой грех не только в глазах Господа, но и в своих собственных. Сейчас он мог исправить ошибки, сделанные вместе с Мадлен и сделанные им одним.

Поднявшись со своего места, Фрэнсис подошел к окну. Он представил себя в темноте, одного, под дождем. Он хотел верить, что, несмотря ни на что, под ногами у него твердая земля. Сердце Фрэнсиса отчаянно колотилось, в ушах шумело. «Прошу, Господи, наставь меня на путь истинный...»

Внезапно он почувствовал, что мужество, которого ему так недоставало всю жизнь и в котором он так нуждался, пришло наконец к нему. Пришло и согрело сердце, укрепило решимость.

Фрэнсис знал теперь, что именно следует делать. Едва ли не впервые в жизни он понял все с невероятной отчетливостью. Как же раньше он этого не видел?! Не чувствовал, что все самое дорогое для него находилось дома: Мадлен, Лина, Энджел. Он способен соединить их, и сейчас, пусть через много лет, они станут семьей, как надлежало им быть всегда.

«Верить в предначертанный путь...»

При этой мысли Фрэнсис вновь ощутил божественное прикосновение, ощутил присутствие Господа, в которого верил всю жизнь. Вера, которую, как казалось Фрэнсису, он потерял, вернулась к нему, наполнила теплом и светом все самые темные и замерзшие уголки его души.

Улыбнувшись, Фрэнсис взглянул на часы: половина восьмого. К половине двенадцатого он вполне успевал приехать в Сиэтл и потом утром в понедельник успевал вернуться сюда к завтраку.

Превосходно.

Он выглядел совсем мертвым.

Взгляд Мадлен упал на экран монитора. Неровная зеленая зигзагообразная линия криво проходила через матовый экран, повинуясь лишь собственной прихоти. Под ней проходила розовая линия.

Мадлен тяжело вздохнула и провела рукой по волосам, затем склонилась над постелью Энджела. Стул со скрипом проехал по линолеуму пола. Рядом на тумбочке стояла тарелка с остывшим картофельным пюре с подливкой.

Она понимала, что тарелку принесли сюда по ошибке: Энджелу нельзя было есть ничего подобного. Но отчего-то никто не приходил забрать тарелку, никому не было до этого дела. Никто не понимал, насколько тяжелое у него положение. И вообще сложилось мнение, что пациент Энджел Демарко нечувствителен к противным запахам.

Он то ненадолго приходил в сознание, то вновь отключался. Иногда открывал глаза и пробовал шевельнуть пальцами – тогда Мадлен догадывалась, что он силится сказать что-то. Она вытаскивала из его горла трубку, но, как правило, Энджел опять впадал в забытье – что-то нечленораздельно бормотал, смеялся, плакал.

Как и обычно, Мадлен просидела возле него около часа – уже после того как завершилось ее дежурство. Она часто теперь находилась в палате Энджела: старалась заставить его бороться за жизнь, старалась внушить ему уверенность в успех операции, в успех, в который не слишком верила сама.

Мадлен отвела волосы с его вспотевшего лба.

– ...Вчера вечером мы с Линой смотрели один из твоих фильмов. Нам он показался... очень интересным. Поскольку ты сейчас без сознания, думаю, что могу говорить с тобой откровенно. Собственно, фильм совершенно ужасный – все это нескончаемое насилие, кровь, секс. Но Лине понравилось. Да и ты играл отлично. Она считает, что ты потрясающий актер. Правда, мне она ничего такого не говорила. Она вообще уже несколько дней со мной не разговаривает.

Мадлен, почти не осознавая, что делает, гладила Энджела по щеке, смотря застывшим взглядом в небольшое окно больничной палаты, за которым бесновался ветер, размывая потоки дождя по стеклу. Казалось, будто улица покрыта сплошной пеленой черно-серого цвета. Наверное, надвигалась гроза.

Мадлен продолжила свой монолог, надеясь, что каким-то чудодейственным образом слова ее проникнут в спящее сознание Энджела. Может быть, ее голос – это та ниточка, держась за которую он сумеет выбраться в реальный мир.