Санюха Вавилов поднялся, плюнул и, никому ничего не сказав, ушел. Настороженный взгляд среднего брата Васюхи пощупал его сутулую спину.

– Чо с Санькой? – спросил столетний отец Андреян Пахомович.

– Вроде Настасью вспомнил, – кинул Егор Андреянович.

Головешиха всегда поспевала на горячие блины. То ли у нее нюх был так устроен, то ли природа одарила ее особенным слухом, но она никогда не опаздывала. Как где проглянет новинка – явится ли кто из района с важными делами, прогремит ли где семейная драма, излупит ли мужик бабу или баба мужика – все ведомо Головешихе по первоисточникам.

Не успел майор Семичастный вынуть ногу из стремени, а участковый Гриша осмотреть левое копыто мерина, на которое он припадал всю дорогу, как Головешиха была уже тут как тут. Успела вовремя. И еще издали, не доходя до конторы колхоза, она просияла приветливой улыбочкой, а подойдя, поздоровалась с Семичастным.

– Засекся мерин-то? – обратилась она к участковому. – Если засекся – дай погляжу. В лошадях толк имею. – И, смело подойдя к лошади, оглаживая вислый зад ладонью, взялась за ногу. – Ногу, Карька! Ногу! – и конь покорно повиновался, дав Головешихе ногу. – Нет, не засекся, а хуже. Мокрость у него по венчику копыта. А подкова избилась.

Маленький Семичастный с бледным сухим лицом и горбатым носом, разминая ноги, сказал, что Авдотья Елизаровна, как видно, мастерица на все руки. Она ли не угощала майора в чайной свежими ватрушками из отбивной муки, пышными шаньгами, пельменями в пахучем бульоне? Не только майор Семичастный, но и многие приезжающие из района, не раз угощаемые Головешихой, нараспев хвалили ее, как совершенно необыкновенную женщину, хотя и знали, что она «с душком».

Вот почему, покуда Семичастный разговаривал с Головешихой, никто не вышел на крыльцо дома правления колхоза, хотя в конторе в этот час сидело немало мужиков. И Забелкин, и Вьюжников, и Павел Лалетин – предколхоза, и бухгалтер колхоза Игнат Вихров-Сухорукий, и оба брата Черновы – Митюха и Антон. Мужики смотрели в окно, видели, как Головешиха, отойдя с майором в сторону, о чем-то оживленно разговаривала.

– Сейчас Головешиха просветит начальника…

– А потом котлетками попотчует.

– Ну и житуха у ней! Как сыр в масле катается!

– Кому быть повешенному, тот до самой веревки катается, как сыр в масле, – сказал Вихров-Сухорукий.

– Это ты правильно сказал. Токмо не всегда сбывается насчет повешенья. Другая стерва до смерти катается в масле, и хоть бы хны!

– Всякое бывает, – поддакнул Павел Лалетин. А разговор между майором Семичастным и Головешихой был не из тех, что говорят во весь голос.

– Вот он где, подлюга, выродок прятался! – скрипнула Головешиха, скроив мину ненависти. – Дайте мне его. Дайте. Я из него по жиле всю жизнь вытяну! За всю тайгу, за все миллионы кубов леса!..

– Потише, Авдотья Елизаровна!

– Кипит! Внутри все кипит!.. Как она, голубушка, горела!..

По улице шли босоногие ребятишки, остановились, сгрудились в кучу, как табунок жеребят-стригунков, посмотрели на майора Семичастного, а потом на Головешиху, и, завернув в проулок, закричали в разноголосье:

Майору стало неудобно, что рядом с ним идет эта Головешиха, и он, поспешно смяв начатую беседу, скупо отмахнувшись от участия Головешихи, сказал, что ужинать зайдет в чайную, и пошел в контору колхоза.

А на Санюху Вавилова снова напала хандра. Черной лапой сдавила глотку – не продыхнуть. Как узнал, что Демида арестовали, места себе не находил. Тыкался по надворью из угла в угол, а все без толку. Принялся было доклепывать кадку под солонину Настасье – обруч лопнул, пнул ее ногой, развалил совсем. Полез на крышу, хотел зашить дыру в сенцах – давно пробегают, и тут беда: угодил молотком по большому пальцу. В сердцах, что все из рук валится, бросил молоток с крыши и полез в погреб за самогонкой.

Пил всю ночь, а чуть свет заявил Настасье Ивановне:

– Теперь, Настя, простимся, стал быть. Честь по комедии.

– Куда же ты собрался? – испугалась Настасья Ивановна.

– К властям потопаю. С повинной. Статья такая подошла. Уф, как запетлялся, якри ее, а!

– Да ты чо, ополоумел или как?! Это братаны все твои тебя с ума сводят. Мало ли чо они ни наговорят! Собака лает – ветер носит. Ежлив тайги не поджигал, бандитов не укрывал – в чем же твоя вина? Образумься, говорю!