Шрифт:
Но когда советские войска освободили украинскую земли от немцев и Степан, присоединившись к военной части, двинулся на запад, в наступление, он не нашел уже ни хаты деда Грицко, ни Шумейки…
Васюха, молчун и скромница, в красной сатиновой рубахе под ремнем, суетился возле шести столов, протянувшихся из избы до глубины горницы, разносил гостям медовуху, от которой у непьющего мутился рассудок, потчевал всевозможной стряпней и, как изысканное блюдо, – преподнес маралье вяленое мясо.
– Отведайте, отведайте, гостюшки, от моей коровушки, – говорил он, потряхивая черными скрутками мяса.
– У коровы-то, Андреяныч, на рогах отростков не было?
– Го-го-го! – гремел Егорша.
– Давай, давай, Андреяныч! Потчуй, холера тя бери! – сипел старик Мызников.
На столах всего было вдосталь – и мяса, и стряпни, и меда, и настоенной на сотах крепкой браги.
– Отведай, гостюшка. Отведай, милая!.. А! Степушка! Мил-племянничек, что ж ты сидишь, ровно сам не свой, а?
Степан, расстегнув мундир, отвалившись в угол, отшучивался, говорил, что он уже сыт «по завязку», но на него напирали со всех сторон.
– Эх-ва, герой! Ра-разе герой насытится стаканчиком, а?
– Существительно!
– Андреяныч! Поднеси Степану ковш браги!..
– Не одолеть ему, истинный Христос, – божилась Матрена Лалетина и, зачерпнув ковш медовухи, расплескивая мутную, пахнущую хмелем и спиртом жидкость, поднесла ее Степану, протянув руку через стол и головы гостей. – А ну, Степан Егорович! Уважь, милый. Ежлив не уважишь – околею возле стола.
– Да меня разорвет, – смеялся Степан.
– Если разорвет, сошьем. Суровыми нитками. Вдвое крепше станешь.
– Агнюша, ненаглядная певунья, затяни «Черемуху»! – попросил кто-то из компании.
Агния поискала глазами, кто ее попросил, но, не найдя, схватилась за ковш в руке Степана и, хохоча, прислонилась к нему губами, столкнувшись лбом с носом Степана.
– Урра! Тянут из одного ковша! – гаркнули гости. – Тянут-потянут, а вытянуть не могут!
– Вытянут! Давай, давай!
– Вытянули! – прогремел бас Егорши, и он, по-медвежьи выпятившись из застолья, бухнул каблуками бахил в половицы и пошел танцевать, смешно вихляя своим толстым бабьим задом.
ЗАВЯЗЬ ДВЕНАДЦАТАЯ
I
Шесть шагов от одной стены до другой. В одну сторону и обратно. И так без конца. Думы роились, как пчелы. «За что? Наверное, за плен, не иначе. Нет доверия. А что я могу сказать в свое оправдание? Кто может подтвердить, как я держался там в концлагерях? Никто!»
Все свершилось без лишних слов и шума. Приехали два милиционера, оперуполномоченный, которого он видел впервые, и жуткая фраза: «Вы арестованы!» И – ночь, суматошная, темная, сырая, чавкающая. Ехали верхами из тайги в райцентр. Объездной дорогой мимо Белой Елани. На рассвете переправились через Амыл, и Демид оказался в четырех бревенчатых стенах, за решеткой на окне.
И вот привели его на допрос.
– Демид Боровиков? Так. Бывший военнопленный. В тридцать седьмом году сужден по 58 статье…
– Так точно, гражданин майор. Судим тройкой. Два года восемь месяцев кайлил камень. Освобожден за недостаточностью состава преступления после пересмотра дела.
– Когда вернулись в Белую Елань?
– В марте нынешнего года.
– Почему вы пришли из города один? Могли найти попутчиков. Не так ли?
– Не было попутчиков. Машины не ходили. Лед вешний, сами понимаете, ненадежный.
– Где купили ружье?
– Не купил. Встретил старого товарища по леспромхозу, Тимкова. У него взял.
Ответы Демида майор не записывал.
– Так. – Майор прищурился, – Попробуйте вспомнить, о чем вы говорили с Евдокией Елизаровной Головней при первой встрече возле зарода?
Демид криво усмехнулся:
– Сказал ей пару ласковых слов, как она хотела утопить меня в тридцать седьмом году, и все.
– А не говорили, что наши военнопленные все категорически отказались ехать на родину?
– Вранье! Такого разговора не было.
– Так, так. – И, мгновение помолчав: – В каких отношениях вы были с Анисьей Головней в тридцать седьмом году?