Коул похлопал его по плечу, стараясь придать своему лицу обнадеживающее выражение. Надо бы что-нибудь объяснить… Впрочем, что объяснять-то? Что тот вон афроамериканец в зеркальных очках и бейсболке задом наперед, назидательно беседующий с чернокожим юнцом, и есть тот самый «полицейский», который их сюда привез? И что он вовсе не полицейский, а человек, который на самом деле не человек, а просто Кэтц посчитала, что он – Город? Бред.

Вместо этого Коул с оживленным видом осведомился:

– Ваше имя, сэр?

– Честер Джонс. И учтите заранее: я член коллегии адвокатов, и если тут что-то…

– Ради бога, что мы все здесь делаем? – перебил его мужчина в темном костюме.

Мельком взглянув, Коул увидел, что Город вместе с юнцом подался в подъезд обшарпанной многоэтажки. Оставалось рассчитывать только на собственные силы.

– Я, мгм… Дюбуа, агент полиции, – понес он отсебятину. – Внештатный. И мы здесь затем, чтобы… – Его охватила нерешительность. Действительно, зачем? – Мы здесь затем, чтобы восстановить ваши отношения с детьми! – осталось отчеканить ему.

– Мой Рой! Вы его видели? – подала голос супруга адвоката. – Рой Джонс. Такой… Рослый такой, светленький мальчик…

– «Мой Рой, мой Рой!» – глумливо хихикая, заверещали стоявшие поблизости шлюхи. Негритянка в белом с блестками парике в порыве солидарности шлепнула по ладони белую размалеванную деваху в темном парике; обе почти одновременно сымитировали сложенные в молитвенной позе ладони миссис Джонс: – «Рё-ё-й-й! Ма-альчик мё-ё-й-й!»

Не обращая на них внимания, к Коулу обратилась вторая женщина, в черном пеньюаре:

– Люсиль Шмидт! Вы не видели ее? – Глаза женщины умоляли.

– За ней, э-э… обязательно присмотрят, мэм, – ответил Коул, не зная, что еще сказать. Он отвел в сторонку Кэтц.

– Слушай, ты хоть как-нибудь просканируй для меня эту лажу. У тебя есть хоть какие-то догадки, что он думает с ними делать? Если, скажем, их дети сблядовались, тогда что хорошего…

– Он собирается примирить их с родителями. При любом исходе. Или они вернутся к своим родителям и они во всем меж собой разберутся, или же закончат свои семейные отношения по-другому – просто их порвут. Для него непринципиально, потому что в любом случае вопрос будет закрыт. Он просто вносит коррективы – не вставая ни на чью сторону. Шлюхи – это часть города; против них конкретно он ничего не имеет.

– Ага, но ты сама представляешь, чтобы проститутка – даже начинающая – могла бы вот так взять и вернуться в лоно семьи, за одну-то ночь? Тем более на глазах у всех остальных! Когда я сам промышлял по вызову, у нас…

– Блин, а помнишь, как ты чалился тогда у тех паскуд на Пятьдесят третьей, в Нью-Йорке? Разве ты тогда не чувствовал себя таким обосранным, в такой грязи, что, появись в ту минуту твои родители – ну, когда ты готов был волком взвыть, – ты бы к ним вернулся? Что, разве не так?

– Да, безусловно… Бывало, и не раз. И если бы тогда мой старик подгадал… Я понял, о чем ты. И видимо, Город знает, какой момент самый подходящий.

Кэтц кивком указала на крыльцо многоэтажки; там по ступеням спускался Город, сопровождая идущую впереди девочку-подростка.

– Мам? Ты-то какого фига здесь? – приблизившись, растерянно спросила девчушка – небольшого роста пухленькая блондинка в штанах и блузке в обтяжку. С косичками, почти без косметики; эдакая девчонка-второкурсница, лакомое блюдо для клиентов.

Отца она полоснула взглядом. Мать кинулась навстречу и обняла свою Люсиль, которая в объятиях расслабилась и, виновато зыркнув в сторону стоящих неподалеку шлюх, томно закатила глаза: мол, надо же, и здесь достали!… Однако минуту спустя она уже сама не отпускала мать от себя. Она плакала и сквозь слезы с ненавистью шептала хохочущим девицам: «Чтоб вы сгинули, твари!» Отец застыл рядом в неловкой позе – не зная, как бы это взглянуть на дочь построже, – когда Город (на этот раз снова в обличии полицейского в штатском) обратился к мистеру Шмидту:

– Не становитесь в позу уязвленной добродетели. В июне 2002-го вы заплатили пять тысяч долларов молодому человеку в синем «шевроле». Вы помните, за что вы отдали эти деньги?

Шмидт посмотрел Городу в лицо. Перед неумолимым лицом всего города Сан-Франциско, воплощенного в едином человеке, отрицания были бессмысленны.

Лицо Шмидта – до этого момента непроницаемый барельеф назидательности, монумент негодования против поступков дочери – начало исходить слезами. Он судорожно обхватил руками свою жену и дочь.