– Это называется «подозрительное поведение», – бормотал он про себя, прихлебывая и глядя вслед полицейским. – Надо было пойти с ними. Или, может, пойти вдогонку и поотвечать на их вопросы? А, плевать.

Его внимание привлекла фигура, что отражалась в освещенном неоновыми огнями стекле, где помаргивала пивная реклама – расплывчатый силуэт, сливавшийся с отражениями посетителей бара. Он различался только тогда, когда отсвет логотипа «Коре» сменялся с желтого на красный. Моргнул красный: да, это был Город, в своей полушинели, неряшливой шляпе и очках-зеркалах.

Коул огляделся по сторонам. Нигде поблизости Города не было (за исключением, понятно, топографического понятия). Единственное, что было видимо, – это его отражение. Отражение, отбрасываемое, получается, никем. Тем не менее, Город смотрел на него и покачивал головой.

– Ты насчет полиции? – спросил Коул одними губами. – Надо пойти с ними говорить?

Силуэт Города еще раз покачал головой, мигнул и исчез.

Коул вернулся к работе. Когда закончилось выступление, к стойке подошла Кэтц.

– Я слышала голос Города в сценических мониторах. Он обращался ко мне.

У Коула похолодело внутри.

– Он хочет, чтобы мы… сделали для него что-то еще?

Кэтц кивнула.

– Он велел тебе подойти к платному телефону.

– Зачем? – Коул в сердцах кинул тряпку, которой протирал бокалы. – Ему что, сегодняшнего мало? С меня, знаешь, довольно. Мне этого на десять лет хватит.

Но к телефону все равно пошел.

Он снял трубку (аппарат был стенной, без экрана) и как мог, пригасил гуканье диско, заткнув себе пальцем свободное ухо. Прислушался. Город не заставил себя ждать, четко прорезавшись прямо поверх зуммера:

– С полицией не общайся, насколько это возможно. Я попытаюсь навести подозрение на другую их группировку. Триаду. Роскоу зафиксировал твой голос на видеозаписи, с камеры. Изображение я смог заблокировать, но запись звука не сумел. Поэтому есть вероятность, что они смогут тебя опознать, если завлекут в участок… А сейчас отправляйся на концерт «Праязыка» в «Мемориал Аудиториум». Активисты пытаются сорвать концерт, потому что группа отказывается подчиниться требованиям Союза поп-исполнителей, который находится под Сворой. Будем действовать по ситуации; посмотрим, какие откроются возможности. Подходи к южному входу, там я тебя проведу. Отправляйся не откладывая.

– Эй, слушай, я уже устал от всех этих «действий по ситуации»! – негодующе начал Коул. – Ты тогда сказал, что никто не пострадает, и вот… – он поспешно понизил голос, нервно оглянувшись через плечо, – и вот на тебе – трупы, причем двое из них были ни при чем. Как минимум двое. И не было никакой причины убивать того бедолагу огнетушителем. Ты мог просто его оглушить или… – Голос Коула, дрогнув, умолк. На том конце – ничего, кроме зуммера. Явное ощущение, что… – Город?
– … что Город уже не слушает.

Коул швырнул пластмассовую трубку на рычаг; на его глазах она сорвалась и уродливым маятником болталась теперь на металлическом шнуре.

Кэтц стояла рядом, держа в руках пальто Коула.

– Я уже сказала Биллу, чтобы он тебя подменил, – сказала она. – Группа закончит без меня. На хрен все.

Коул медленно протянул руку к пальто. Внутри в три слоя лежал страх. Первый – что его убьют или схватят. Второй – за свой клуб, а вместе с ним за Кэтц. И третий уровень: немой ужас, снедающий его всякий раз при мысли, что он изначально лишен выбора, когда приходит время делать то, что велит ему Город…

Надев пальто, он следом за Кэтц тронулся к двери.

На двери южного входа в концертный зал висела цепь, и за входом никто не присматривал. Висячие замки на цепи Город, видимо, отомкнул загодя, так что оставалось лишь смотать цепь с дверных ручек. Дверь была заперта еще и изнутри, поэтому, когда Коул потянул, она не поддалась.

– Ну-ка, отойди, – велела Кэтц.

Коул послушался. Послышался двойной щелчок. Когда он потянул дверь снова, она была уже не заперта.

Коул, не рассчитав, распахнул дверь пинком. Они вошли в теплое, душное от дыма помещение: судя по всему, в холл возле туалетов. Бетонный коридор приглушенно резонировал с басом и ударными группы, орудующей сейчас на сцене по ту сторону стены. Причем сказать, что они вошли незамеченными, было никак нельзя.

Вдоль обеих стен в художественном беспорядке располагались компании панков и ангст-рокеров. Панки – сплошь в самодельной одежде, украшенной буйными гирляндами из цепочек и самых разнообразных ювелирных побрякушек, мишуры, пуговиц с булавками. Прикид (выдержанный в одном стиле, при этом – нет двух одинаковых) состоял из сочетаний броских, часто взаимоисключающих частей гардероба, отражающих полное неприятие массовой, компьютером сверстанной моды. Ангстеры носили в основном униформу – любую, хотя в особой чести была арестантская роба и одежда больничных пациентов. Тут и там выделялись небольшие группки в резине, черной коже, хромированных доспехах и каких-то вовсе немыслимых русалочьих одеяниях. Присутствовали пижонские закидоны. Безудержно дымящая сигаретами, косяками и алкалоидными палочками толпа посматривала на вошедших отрешенно. Впрочем, слышались и возгласы уважения; кто-то хохотнул: «Глянь, на шару проползли»; «Зашибись дверь обработали, молодцы ребята».