– Э-э… Ты знаешь, я как-то… – начал он, путаясь в словах, – короче, не запомнил лиц этих… ну, которых… нынче утром… Вроде бы и надо… в смысле, они же первые, которых мы увидели без этих дурацких масок. Но… знаешь, смешно: я утром как будто разгонялся, набирал и набирал скорость, пытался тебя найти, и… все слилось в какое-то пятно. Я их даже не запомнил. Как будто на них по-прежнему были маски – я воспринимал их лица как розовые пятна… Что, наверно, как-то гнило, неправильно. Ведь если ты, – он понизил голос, – пускаешь кого-то в расход, то по крайней мере должен разглядеть его лицо. В моральном смысле я…

– А по мне, наоборот, – качнув головой, Кэтц словно помножила его мнение на ноль. Она говорила, не отводя глаз от улицы за стеклом. – Масок своих они не снимали, пока не связали меня и не бросили на ночь в кладовку. Так что я их и не видела, а потом уж и не всматривалась, когда… ну, этим утром. Но я и не хочу знать, как они выглядели. Не желаю помнить.

– Я вообще больше не желаю прикасаться к оружию, – признался Коул.

Кэтц пожала плечами.

– Расскажи, как ты меня нашел.

– Я уже рассказывал за завтраком.

– У меня голова не работала. Наверно, я не так поняла.

– Хорошо… – И, гуляя взглядом по крикливому Бродвею, что становился все более людным, Коул рассказал ей и о нагрянувших к нему в квартиру незваных гостях, и о предостережении астрального двойника.

Когда он закончил, Кэтц лишь хмуро кивнула.

– Ну? – хохотнул Коул. – Что ж ты не говоришь: «У тебя крыша поехала»? Этот призрак, он же мне привиделся?

Кэтц взглянула на него с мягким удивлением.

– Нет. И «крыша» твоя здесь совершенно ни при чем. Ты же нашел меня? Как бы ты иначе смог это сделать? Так что, получается, все это правда. Во всяком случае, я к подобным вещам привыкла. Для меня, – она махнула рукой в сторону окна, – этот мир полупрозрачен. Иногда я проглядываю сквозь него… Сейчас я не в форме. А вот ночью чувствовала, что ты за мной придешь. Когда именно, я не знала, но чувствовала, что ты в пути.

Коулу стало любопытно, улавливает ли она его шальные мысли. Он покраснел и попытался разгадать выражение ее лица. Представил, как они занимаются любовью. Кэтц задумчиво глазела за окно, легонько постукивая ногтями по ободку кофейной чашки. Коул облегченно вздохнул: нет, не улавливает; она же сказала, что у нее сегодня с этим не очень. Дар провидения приходил к ней и уходил.

За стойкой слева от Коула раздался звон осколков… «Блин!» – ругнулся официант, подбирая с пола разбитую чашку. Кафе поистине волшебными темпами заполнялось нахлынувшими посетителями. Кофейные автоматы – колонки из хрома и полированного дерева, изящно сработанные под старину, – с шипением выплевывали порции капуччино, а женщина с короткой оранжево-синей стрижкой принимала карточки «Интерфонда», заученными движениями робота вставляя их в машинку-терминал. «Спасибо», – монотонной скороговоркой повторяла она, поглядывая на экран. «Спасибо», – возвращая карточку. «Спасибо», – вставляя-пробивая-считывая-возвращая пластиковый прямоугольник. «Спасибо… спасибо… спасибо…»

Столы в узком помещении тесно обсели ангст-рокеры из нового «Клуба Глухих» (что находился на той же залитой неоном улице). Там же сидели и садомазо-извращенцы со своими ясноглазыми рабами-партнерами в ошейниках и одеяниях животных исчезающих видов, увешанных золотыми цацками в виде кредиток.

Снаружи толпились ангстеры, пижоны, деловито снующие китайцы и туристы. Самая разная публика в беретах, с прическами-«хвостами», в джинсе с кожаными заплатами и татуировками торговала марихуаной и газетами из экобумаги – «назад к природе».

«Зачем тогда в городе живут, если хотят назад к природе?» – пробурчал Коул.

За стеклом со смехом прошествовала группа ангстеров в тюремных робах. Один из них слегка отставал – на щиколотке висели миниатюрные кандалы.

Коул глянул на Кэтц. Напряжение между ними возрастало. Она нацепила узкие темные очки и резко поднялась из-за столика. Коул надел свой старый мотоциклетный кожан, и они вышли на вечернюю улицу.

Небо полиловело; несколько узких облачков подернулись снизу фиолетовым. На горизонте фаллически вздымался Койт-Тауэр. Они шли рядом, просеиваясь сквозь людскую толчею. Кучка туристов-японцев сфотографировала Кэтц; та рыкнула на них, заметив вспышку. Туристы восторженно захихикали. Воспринимаемые боковым зрением блики неона и бесчисленных лампочек работали в усталом мозгу Коула как галлюциногены; бриллиантовой пылью сияли наслоения световых реклам. Коул стал понемногу расслабляться, чувствовать себя дома. Вспыхивающие символы в бесконечном ряду клубов для нудистов-садомазохистов-зоофилов-свингеров подмигивали, словно общаясь на своем тайном языке. Их вывески составляли живописный контраст мрачной паутине проводов подвесной электродороги; колеса электробусов сыпали снопами искр, попадая на стыки проводов при поворотах.

Стайки чаек, хлопая крыльями, снимались с карнизов и принимались чертить над крышами зданий нисходящие круги, словно были подвижными деталями какого-нибудь механизма.

Обычные обитатели улиц – ангстеры, пижоны, зазывалы, путаны – разгуливали туда-сюда по запруженным тротуарам, предъявляя себя в эпатажных обличьях, превращаясь на расстоянии в калейдоскопическую кляксу; Коул подметил их сходство с японскими демонами.

Лазерный луч вычерчивал на облаках: «Посетите – нас – в Нефритовой Башне – непринужденная атмосфера – для – элегантно нефритовых -».

Напряжение между Коулом и Кэтц унялось; Коул уже почти воспрял духом (блокируя мимолетные образы смазанных лиц с кровавыми подтеками; человека, скосившего глаза к аккуратному пулевому отверстию во лбу).

Однако, когда Кэтц взяла его за руку, он вздрогнул. А когда до него дошло, что она ведет его к себе, ладони непроизвольно вспотели.

Когда достигли подножия холма, пройдя Чайна-таун с его буйством запахов, витринами, изобилующими фарфором и нефритом, повсюду десятки тысяч раскосых глаз, Кэтц внезапно остановилась, чуть дернув его за локоть. Коул вопросительно на нее посмотрел, стараясь не выдавать свое волнение. Но вопрос задала она: