Франц Зандов мрачно нахмурил лоб.

– Ты предпринял совершенно излишний труд! Мы здесь не привыкли обставлять дела большими церемониями. Кстати сказать, я нахожу очень странным, что ты лишь теперь, спустя целую неделю после приезда, сообщаешь мне об этом. Но все равно! Мы действительно в первую очередь рассчитываем на тебя и твои связи в журналистике. Безусловно, наши агенты делают все возможное, но этого недостаточно. Теперь стали очень недоверчиво относиться к переселенцам, да и конкуренция чересчур возросла. Главное – чтобы нашими интересами прониклась какая-нибудь влиятельная газета с безупречной репутацией. Хотя ты уже больше не состоишь сотрудником «Кельнской газеты», она лишилась тебя с крайней неохотой, а потому, несомненно, с большим удовольствием примет твои корреспонденции из Америки. Несколько твоих блестящих статей, написанных с присущей тебе убедительностью, гарантируют нам успех, а если ты еще искусно используешь свои связи в журналистике, чтобы придать широкую известность нашему предприятию, то, без сомнения, уже в следующем году на наши земли хлынет волна переселенцев.

Густав слушал молча, ни одним звуком не прерывая брата, но теперь, внимательно поглядев в его глаза, твердо произнес:

– Ты забываешь лишь один пустяк: ваши земли совершенно не пригодны для переселения. Они расположены столь неблагоприятно, что хуже быть не может; климат там крайне нездоровый, в некоторые месяцы даже губителен. Почва не пригодна для земледелия, так что колоссальнейший труд увенчается самыми жалкими результатами. Орудий для возделывания земли вовсе нет, а редкие переселившиеся туда поодиночке жители погибают от лишений и болезней. Они брошены на произвол судьбы и вынуждены самостоятельно бороться за свое существование; всех, кто последует за ними из Европы, постигнет та же участь.

Франц Зандов слушал брата со все возрастающим удивлением, не находя поначалу слов, чтобы возразить ему, но тут гневно крикнул:

– Что за невероятное преувеличение! Кто вбил тебе эту бессмыслицу в голову, и как ты, человек здесь совершенно новый, можешь судить обо всех обстоятельствах и знать об этом?

– Я на месте получил самые точные сведения. Все эти данные неопровержимы.

– Глупости! А если бы и так, то что тебе за дело до того? Уж не хочешь ли ты, без году неделю просидев в конторе, давать мне указания относительно того, как я должен вести свои дела?

– Конечно, нет! Но если подобные «дела» стоят здоровья и жизни тысячам людей, то у нас, на родине, имеется другое название им.

– Какое же именно? – подходя к брату, грозно спросил Франц Зандов.

Тот, не дрогнув, твердым голосом произнес:

– Подлость!

– Густав! – вскрикнул Зандов-старший. – Ты осмеливаешься…

– Конечно, это относится лишь к мистеру Дженкинсу, – непринужденно заявил Густав. – Исключительная любезность, с которой меня принял этот «честный» господин, а также его постоянное стремление наводить разговор на блестящие успехи моего литературного таланта, который и тут сможет творить чудеса, вызвали у меня подозрительное отношение ко всему этому делу, и я решил лично съездить на место. Ты не знаешь этих земель, Франц; наверное, при покупке ты ознакомился с ними лишь поверхностно. Но теперь, когда я открыл тебе глаза, ты, конечно, прикажешь предоставить тебе доказательства моих слов и откажешься от намеченной спекуляции.

Зандов, по-видимому, был мало склонен следовать тому, что предложил ему брат.

– Кто говорит тебе это? – сурово спросил он. – Неужели ты думаешь, что сотни тысяч, затраченные мною на эти земли, я брошу так, попусту, лишь потому, что у тебя явились кое-какие сентиментальные сомнения? Мои земли так же хороши и столь же плохи, как в сотнях иных мест; переселенцам всюду приходится бороться с отвратительным климатом и пытаться возделывать бесплодную почву, и при известном упорстве они справляются с этим. В конце концов, это будет не первая колония, развившаяся при самых неблагоприятных условиях!

– Да, после того, как погибнут десятки тысяч человеческих жизней! Ну, извини, слишком дорого удобрять чужую землю нашими соотечественниками!

Франц Зандов закусил губу: видимо, он с трудом сдерживался, и в его голосе чувствовался сдавленный гнев, когда он ответил:

– Но кто заставлял тебя вообще ехать туда? Здесь, в Америке, чрезмерная добросовестность неуместна, да и не приносит пользы. Если бы я не согласился с предложением Дженкинса, нашлись бы десятки других, которые сделали бы это. От него исходила идея, и я должен признаться, что он обратился ко мне первому.

– Именно к тебе, немцу! Ну, конечно, это явилось для тебя знаком особого почтения со стороны американца! – воскликнул Густав.

Удивительно, что он, лишь четверть часа перед тем думавший о том, как скрыть от Франца свою сердечную страсть, чтобы не вызывать его недовольства, теперь так резко и безбоязненно выступил против старшего брата в деле, которое лично его, Густава, вовсе не касалось. Франц Зандов, ничего не знавший о разговоре брата с Джесси, был неприятно поражен неожиданным выступлением Густава и насмешливо произнес:

– Однако каким высоконравственным героем ты представился вдруг! Кажется, это не совсем вяжется с теми прагматическими побуждениями, которые привели тебя сюда! Хорошо бы тебе заранее выяснить для себя все! Если ты хочешь быть участником моих предприятий, то обязан выше всего ставить интересы дела, и поэтому я требую, чтобы ты написал необходимые статьи и позаботился о том, чтобы они появились в должных местах. Ты слышишь, Густав? Ты обязан сделать это во что бы то ни стало!

– Чтобы погубить своих соотечественников в тех ужасных болотах, где свирепствует лихорадка? Нет, этого не будет.