Губы юной девушки дрогнули в горькой усмешке.

– Ну, ты ошибаешься в этом! Я еще очень мало знаю свет Божий и людей, но все же чувствую, что мистер Зандов не нуждается в любви и не требует ее. Он вообще ничего в мире не любит – ни Джесси, которая ведь выросла на его глазах почти как дочь, ни тебя, своего единственного брата. Я слишком хорошо увидела, как чужды вы и как далеки друг от друга. Твой брат одержим лишь жаждой стяжания, выгоды, а ведь он уже достаточно богат! Правда ли, что он состоит в деловых связях с этим Дженкинсом, что субъект с подобной репутацией принадлежит к числу его друзей?

– Дитя, ты этого не понимаешь, – уклончиво ответил Густав. – Человек, который, подобно моему брату, стал свидетелем крушения всех своих жизненных надежд, у которого счастье превратилось в горе, а благословение – в проклятие, либо гибнет в подобной катастрофе, либо оставляет в ней свое «я» и выходит из нее совершенно другим существом. Я знаю, каким был мой брат двенадцать лет тому назад, и то, что жило тогда в нем, не может совершенно умереть. Ты должна воскресить его, ради этого я и привез тебя сюда, по крайней мере ты должна попытаться сделать это.

Слова, сказанные Густавом с неподдельным чувством, не могли оставить Фриду безучастной, но она тихо покачала головой и возразила:

– Ведь я – чужая для него и останусь ею. Ты ведь сам запретил мне хоть словом намекнуть ему о наших отношениях.

– Ну да, я запретил! Ведь если бы он уже теперь узнал правду, то, по всей вероятности, холодно оттолкнул тебя, да и ты, упрямица, не выдержала бы здесь более ни минуты, и тогда все было бы потеряно. Но ты должна по крайней мере приблизиться к нему. Вы ведь почти не разговаривали друг с другом. Ты утверждаешь, что в тебе не задета ни одна струнка; нет, она должна зазвучать как в тебе, так и в моем брате, и она зазвучит, если вы только научитесь смотреть друг другу в глаза.

– Я попытаюсь, – глубоко вздохнув, промолвила Фрида. – Но если я ничего не добьюсь, если я встречу лишь суровость и недоверие…

– Тогда ты подумаешь, – прервал ее Густав, – что, значит, немало зла сделано против этого человека – столько, что он, очевидно, имеет право отстраниться с недоверием и ожесточением там, где другой с полной любовью открыл бы свои объятия. Ты в этом неповинна, ты страдаешь за чужую вину, и она всей тяжестью падает на тебя.

Девушка ничего не ответила, лишь прислонилась головой к плечу Густава, а из ее глаз выкатилось несколько горячих слезинок.

Густав, успокаивая, стал тихо гладить ее по голове, говоря:

– Бедное дитя! Да, в твоем нежном возрасте, когда все еще должно видеться светлым и радостным, тяжко так глубоко погружаться в темные стороны человеческой жизни. В свое время мне было достаточно трудно открыть тебе все, но горькие обстоятельства с такой силой ворвались в твою жизнь, что ты должна была узнать правду. Ну, а ведь ты, Фридочка, не из разряда слабых и робких, у тебя есть кое-какая воля и даже, к сожалению, некоторая доля суровости чьего-то известного тебе характера. Поэтому смело вперед! Мы еще добьемся своего.

Фрида отерла слезы и заставила себя улыбнуться.

– Ты прав! Я так неблагодарна и так упорствую против тебя, столь много сделавшего мне. Ты…

– Лучший и благороднейший человек в мире, – прервал ее Густав. – Конечно, я – таков и чувствую себя глубоко оскорбленным, что мисс Клиффорд все еще не желает признать это, хотя ты уже трогательно уверяла ее в том. Но тебе не мешает выйти немного на свежий воздух. Ты очень раскраснелась и заплаканна, нужно стереть следы слез. Тем временем я подожду здесь Джесси. Сегодня мы еще ни разу не побранились, а это стало для меня такой сердечной необходимостью, которой я не могу лишиться.

Фрида повиновалась, покинув гостиную, она через террасу спустилась в парк. Медленно шла она по красивому, ухоженному заботливыми руками садовников парку, тянувшемуся до самого берега океана. Место, к которому она направлялась, находилось в самой отдаленной части парка. Там, в тени двух громадных деревьев стояла простая скамья и открывался прекрасный вид на безбрежный океан. Это местечко сделалось для девушки любимым с первого же дня ее приезда в дом Клиффордов.

Свежий ветер охладил разгоряченные щеки Фриды и уничтожил следы слез на ее лице, но не мог стереть тень, лежавшую на ее челе. Она стала даже как будто гуще и отчетливее, когда девушка, словно унесясь в мечтах, следила глазами за игрой волн, набегавших на берег.

Парк не был таким пустынным, каким казался на первый взгляд: невдалеке слышались голоса. Там, у железной решетчатой ограды, окружавшей владения виллы, стоял, беседуя с садовником, Франц Зандов и рассматривал новые клумбы, законченные в последние дни. Садовник с гордостью показывал результаты своего труда, – клумбы действительно были выполнены с большим вкусом, но хозяин дома, видимо, мало интересовался этим. Он окинул все лишь беглым взглядом, в нескольких холодных словах высказал свое одобрение, а затем направился обратно домой. При этом ему пришлось пройти мимо скамейки, на которой сидела Фрида.