Чтобы разрядить обстановку, она поспешно присела и взяла платье, лежавшее у ее ног. Но Цирцен присел одновременно с ней, и они столкнулись нос к носу.

Лиза замерла. Ее сердце громко стучало в груди, и она машинально считала удары. На двадцать пятом губы Цирцена медленно растянулись в улыбке.

– Ты прекрасна. – Он положил ладонь на ее щеку и, прежде чем Лиза успела опомниться, быстро поцеловал ее. – Длинные ноги, красивые волосы... И этот огонь в твоих глазах. Я повидал много красивых женщин, но никогда не встречал такой, как ты. Никогда еще я не испытывал таких чувств, которые одолевают меня сейчас. Что же мне делать с тобой?

Его губы были совсем рядом.

– Дай мне одеться, – выдохнула Лиза.

Цирцен продолжал смотреть на нее, а она затаила дыхание, чтобы не крикнуть: «Да! Да! Обними меня! Люби меня, потому что я не знаю, что это такое. Я хочу забыть про свою боль и про умирающую мать!»

Во время болезни матери Лиза часто мечтала, чтобы у нее появился бойфренд, которому можно было бы поплакаться в жилетку. Ей так хотелось прижаться к кому-нибудь в постели, чтобы хотя бы на час почувствовать иллюзию заботы и любви.

И теперь, когда Лиза была так испугана и сходила с ума от беспокойства за мать, она готова была искать утешения в объятиях того самого человека, который поклялся ее убить. Любая близость, любые отношения с ним не могут быть долговечными. Ей надо сохранять хладнокровие, чтобы выбраться отсюда, а не искать романтических приключений в объятиях средневекового шотландского лорда, который завтра может лишить ее жизни.

Пальцы Цирцена скользнули вниз к лифчику, и он, как зачарованный, прикоснулся к тонкой ткани на груди Лизы.

– Посмотри на меня, – прошептал он.

Лиза подняла взгляд. Что он видит в ее глазах? Сомнение? Любопытство? Желание, которое она не в силах скрыть?

Но он не увидел в них согласия, и это задело самолюбие Цирцена.

Он провел пальцем между ее грудей и вдруг печально улыбнулся.

– Я прикажу найти тебе другое платье, – сказал он и, поднявшись, вышел из комнаты.

Лиза так и осталась сидеть на полу, прижав к себе платье. «Господи, – думала она, – что же мне делать?»

Цирцен вышел из покоев в отвратительном настроении. Ему казалось, что все его тело болит от усилий, которые он прилагал, чтобы вести себя с Лизой как можно вежливее и предупредительно. Лицо онемело от любезных улыбок. Пальцы свело от усилий не причинять ей боль. Все тело Цирцена протестовало против необходимости уйти из комнаты, а мужчина внутри него, родившийся пятьсот лет назад, негодовал и ревел о том, что эта женщина предназначена для него свыше. Вежливость, черт бы ее побрал! В девятом веке мужчины не спрашивали согласия – они брали силой. В девятом веке женщина была бы счастлива обрести такого могучего покровителя и защитника.

Цирцен горько усмехнулся. Он слишком давно был без женщины, чтобы вынести такую пытку. Он был просто ошеломлен, когда вошел в комнату и застал Лизу одетой в два крохотных шнурка, практически ничего не скрывавших. «Клянусь Дагдой, эти шнурки словно говорили: развяжи нас, и увидишь, что она может тебе дать...»

Он хотел отвернуться. Повернуться и уйти, отказав себе в удовольствии созерцать ее прекрасное тело. Он напомнил себе правило номер четыре – никакой физической близости. Но это не помогло. Правило номер четыре махало ручкой правилу номер один – не нарушать клятву. А потом они вместе раскланивались с правилом номер два – не лгать. Собралась уже целая толпа нарушенных им правил.

Увидеть Лизу в таком наряде было еще хуже, чем застать ее совсем голой. Тогда бы он увидел все, но эти хитрые ленточки дразнили его воображение и обещали многое, но не показывали всего. Какие у нее соски – розовые или коричневые? А волосы внизу такие же рыжие?

Если бы он упал на колени и стал целовать ее стройные ноги, поднимаясь все выше, она бы тихо стонала или молча терпела, пока он занимался бы с ней любовью... Хотя нет, решил Цирцен. Лиза Стоун вела бы себя, как львица во время брачного сезона. И это хорошо. Ему нравились такие женщины.

Она заставила его почувствовать себя зверем, который находится в клетке из собственных правил и потому еще более опасен. На мгновение Цирцен ощутил такое неистовое желание, что едва не подмял девушку под себя, не задумываясь о том, что чувствует она. Но вместо этого он только убрал дрожащие руки за спину и постарался думать о матери. Морганна прокляла бы его даже за мысль взять силой то, что должно быть подарено. Никогда еще желание, которое испытывал Цирцен, не требовало насилия. Лиза пробудила в нем первобытные инстинкты и чувства: желание обладать, дикую ревность при мысли о том, что кто-то еще может увидеть ее одетой вот так, потребность слышать, как она шепчет его имя, видеть любовь и желание в ее глазах.