Творчество Микеланджело я люблю еще больше, ведь оно, как правило, трехмерно. Представим, что его мраморный Моисей был разбит на атомы в 1516-ом году, и остались только рисунки с эскизами и точный «портрет», написанный… ну… тем же Леонардо, в знак примирения с молодым соперником. Полагаю, искусствоведы восторгались бы и этим, двухмерным Моисеем. Но стал ли он хуже оттого, что я могу рассмотреть его с разных сторон, и оттого, что ракурсы, свет и тени, которые суть неотъемлемые элементы произведения, вольны, в отличие от ракурсов и светотеней картины, быть изменчивыми? Уверен, что нет, а что лучше – убежден Уверен, что эра «настенной» живописи заканчивается, хотя и не закончится никогда. Фигурки первобытных животных, изображенные на стенах древних пещер, всегда будут интересны людям, всегда найдут подражателей и «развивателей» из числа «примитивистов» и «стилистов», но… Им уже нипочем не вернуть былую силу воздействия на зевак, первых своих современников, и новые современники, повосхищавшись в меру словам гида и вернувшись в обыденность, предпочтут тешить сому и нехитрые извилины анимацией и телевизором. И это правильно, и так будет всегда, поскольку живое искусство не должно отрываться от корней, а корень всему – тупой зевака-обыватель… Короче, будущее изобразительного искусства не принадлежит проекции линии времени на единственную точку застывшего мига, и не принадлежит двухмерной проекции нашего родного трехмерья. Вот.

– Хм… Что-то в этом… я подумаю. То есть, если бы мраморный Давид умел поворачивать голову на шарнирах, и потряхивать пращой, почесывать чресла – это бы стало развитием скульптурного искусства?

– Грубо говоря – да. При условии, что каждый застывший миг этого почесывания или поворота головы – с любой точки обозрения – равноценен по мастерству тому единственному, сегодня для нас запечатленному. Секундный поворот головы – череда из двадцати четырех шедевров (видимо, Рик имеет в виду кинематографический стандарт восприятия, 24 кадра в секунду – прим. авт.), которые бы Микеланджело выбивал бы, надрываясь, из кусков каррарского мрамора.

– Чудовищно! Тогда, с этой вашей точки зрения – бесконечная одномерная линия моих допотопных знаков, символов и пробелов, вообще принадлежит геологической эпохе Силур, если не глубже. Знаете, продюсеры о них точно того же мнения.

– Почему именно Силур?

– Звучание нравится больше, нежели какой-нибудь Ордовик. Я подумаю, спасибо.

– Но вы обещали некую совершенную истину «от Мака Синоби»?

– У меня их нет, не перевирайте, Ричард. Но изречение, которое, на сегодняшний день… Сейчас вспомню точно: «Плод от Древа познания не может быть приторным и не должен быть жёлудем».

– Неплохо. Говорят – он фига, плод этот, первоисточники так утверждают.

– Может быть. Ричард… Не мое дело… Но…

– Да, я слушаю, Мак? – Синоби улыбнулся мне – а это редкая штука на его лице.

– Не вздумайте стать женоненавистником. – Терпеть не могу нотации, советы и сентенции в адрес моих представлений о жизни, и влезание в мою личную жизнь, но на Мака я и не подумал обижаться, изредка он умеет быть обаятельным и тактичным.

– Ха! А я и… Мак, но вы же сами оголтелый мужской шовинист. Вы только вспомните, что вы тут мне наговорили про женщин!

– Ничего плохого я про них не говорил. Женщины абсолютно правильно считают себя лучше мужчин, и не их вина, что они ошибаются в этом.

– Ну вот, видите? Опять шовинистические парадоксы пошли. Мутным валом.

– Что – видите? Я много старше вас, Ричард, я люблю женщин, и не мыслю без них своей холостяцкой жизни, и реально считаю их самой ценной половиной человечества. Но знаю, что каждая из них способна обмануть и обязательно обманет, либо непременно попытается это сделать. Не говорю – предать, ибо это слишком сильное слово для отношений между двумя человеческими половинками, но, повторяю, обязательно обманет своего мужчину.

– Что значит – обманет? Изменит ему с другим сексуальным партнером?

– И это тоже, как частный случай. Но в более общем смысле – сознательно совершит нечто такое, и не раз, отчего ее мужчина, узнай он об этом, будет шокирован, фрустрирован, потрясен и безутешен.

– Я подумаю, – передразнил я Мака Синоби, – спасибо.

К отцу пора ехать, но сначала в банк… Тоже мне, истины о женщинах… Как будто мы лучше…

– Мы хуже.

– Что… Э, Мак, вы что, умеете мысли читать?

– Нет, я не телепат. Но в физиогномике это называется: нехитрые на простоватом.

Вот же г-гадина писательская, а! Это у меня на простоватом – нехитрые. Мои мысли на моем лице. С-скотина нехорошая и желчная. И за что только его женщины любят? Нет, не хочу на него сердиться вслух, он и так ушиблен странностями своими.

– Боюсь, женщины о себе иного мнения.

– По поводу обманщиц? Ошибка. Это мужчины о них иного мнения. Любая женщина, Ричард, подчеркиваю: любая и каждая женщина, все до одной, согласятся с тем, что я сейчас озвучил, пусть втихомолку, не признаваясь – но все до единой, кто в здравом уме. И любой, сколь угодно беззаветный, уровень любви к партнеру эту истину не поколеблет. Непременно обманут или попытаются обмануть. Вот вам мужской девиз на дорожку: «Всегда настороже!». Но помните: никакая истина – не повод к женоненавистничеству. И кстати, по поводу парадоксов. Вы задумывались когда-нибудь – что такое парадокс?

– Нет, к счастью.

– А я – по долгу службы, что называется… Парадокс – это игра в прятки, ума со здравым смыслом. Быть может в них, в парадоксах, также есть элементы горячо любимой вами трехмерности?

– Может быть. Пока, Мак!

– Угу, до встречи!

Отец позвонил мне прямо в банк, встревоженный, и попросил как можно скорее приехать к нему в офис. Пришлось бросить начатое на середине – а нужно было поменять кое-какие реквизиты в документации «Совы» и получить немножечко наличных… Так вот наличные я взял, а возню с документацией попросил переложить на завтра…