Лысый длинный старик, висевший посередине, кого-то напоминал им. Ноги его в дырявых носках почти касались помоста, казалось, что он стоит на цыпочках.

– Отвернитесь!
– свирепо приказал Шанце, выхватил из рук Павла вожжи, яростно хлестнул ими Розу.

Дома мальчики застали Флича. Он сидел на письменном столе, обхватив голову руками, и раскачивался тихонько из стороны в сторону.

Когда они вошли, он посмотрел на них покрасневшими, припухшими глазами.

Что-нибудь случилось…

– Где мама?
– испуганно спросил Павел.

Флич поднес палец к губам, потом указал на дверь спальной.

– Заболела?

– Нет-нет, она здорова, - торопливо ответил Флич и вдруг всхлипнул.
– Понимаете, есть вещи, - слово показалось ему неуместным, и он поправился, - есть события, которые трудно пережить. Когда в девятьсот пятом черносотенцы убили моего отца, мне показалось, что я тоже умру.

В глазах у мальчиков появился испуг.

– Папу убили?
– шепотом спросил Петр.

– Что случилось?
– шевельнул губами Павел.

– Они повесили дядю Мишу, Мимозу, - тихо сказал Флич и снова всхлипнул.

Конечно! Это был Мимоза, тот, что висел посередине. Мимоза! Старый добрый клоун, который мухи не тронул.

– Как же это, Флич?
– спросил Павел сдавленным голосом.

Флич снова обхватил голову руками и молча закачался из стороны в сторону; так качается человек, чтобы унять зубную боль.

Братья заглянули в спальню. Мать лежала на кровати, зарывшись лицом в подушку. Прическа ее сбилась, светлые пряди разметались.

Они тихонько подошли к ней, дружно, не сговариваясь, погладили ее волосы. Она повернула к ним заплаканное помятое лицо. В глазах ее была та же боль, что и у Флича. Оттолкнувшись от постели руками, она села, сказала тихо:

– Вы уже знаете… - привлекла сыновей к себе, и так они посидели втроем молча.

В дверь заглянул обеспокоенный Флич.

– Идите сюда, Флиш, - позвала Гертруда Иоганновна.

Он прошел в комнату, сел на пуфик возле туалетного столика.

– Я не смогу больше выступать перед ними, - сказал Флич решительно.
– Я сорвусь. Я ненавижу их. Простите, Гертруда.

Она молчала, потом произнесла дрогнувшим голосом:

– Я виновата. Нельзя было оставлять Мимозу одного.

– Он ушел сам, - глухо откликнулся Флич.

– Да. Он не понял… Его надо было искать.

– Вы не имели права. Я ведь догадываюсь, зачем вы здесь…

Гертруда Иоганновна печально покачала головой.

– Наверно, можно было что-нибудь придумывать. Что-нибудь делать… - Она поднялась с кровати, прижала сжатые кулаки к груди.
– Смерть тоже дает силу отомщать! Дядя Миша погибал, как шеловек. Весь город говорит: крысы!

Павел и Петр смотрели на мать во все глаза, никогда, наверно, они так сильно не любили ее. Сейчас она была такой, какой они представляли ее себе, когда жили у Пантелея Романовича. Они гордились ею, они готовы были умереть за нее.

– Надо выступать, Флиш. Надо взять сердце в кулак.

– Не знаю, не знаю, Гертруда, смогу ли выйти на эстраду…

– Сможете, Флиш. Вспомните нашего Мимозу и сможете. Он их не побоялся!

Черное длиннополое пальто на ватине не грело. Дьякон Федорович понимал, что там, на площади, промерзло не только тело, промерзла душа. И нету на свете такого жару, чтобы отогреть ее.

За что караешь, господи? Глаз не смежить, возникают три тела, удавленные в петлях. Что ж это?… Дай прозрения, господи! Аз есмь червь… Романсы пою для нечисти, а после грех замаливаю. Не будет прощения!

Федорович шел по улице быстрым шагом, засунув руки глубоко в карманы, и не мог согреться.

Еще недавно стоял он в согнанной на площадь толпе и цепенел от ужаса вместе со всеми.

Видел, как вели их, связанных, словно зверей.

Видел, как воспрянул немощный старик, плюнул в лицо им: крысы! Как упал, как поволокли его двое солдат, подымали бездыханного в петлю. Как торопливо накинули двум другим на шеи веревки.

А он стоял и цепенел. Ему бы сотворить в тот страшный час молитву по невинно убиенным. Затянуть бы во весь голос "Вечную память". А он стоял и цепенел, и сердце грыз страх. Страх, дьякон, страх, страшок… И нет тебе прощенья!…

Где ж ты был в тот час, господи?

Солнце село, а дьякон все кружил и кружил по улицам. И кружил с ним неотвязный жуткий страх.

Тем же быстрым шагом дошел он до гостиницы. Скинул на сцене за кулисой пальто и шапку, яростно стал тереть руки.

В зале ресторана сидело несколько офицеров. Федорович прошмыгнул мимо них в буфет.