Фира Моисеевна с озабоченностью начала обнаруживать в себе готовность к созданию ряда мысленных образов, способных живо заинтересовать психиатра либо прокурора.

Сын Наум, верный своей основной специальности официанта, подрабатывал в местном итальянском ресторанчике и как-то, вернувшись с работы, обронил, что шеф его, мол, авторитетный на острове человек, способный набить чучела из неугодных ему лиц, в категорию которых ему, Науму, очень не хочется попадать.

Данным высказыванием любимый и единственный отпрыск откликнулся на намеки родительницы о целесообразности выноса из предприятия общепита трофейных продуктов.

Вспомнив прилагательное «авторитетный», Фира Моисеевна решила лично познакомиться с хозяином заведения, дабы осторожно посетовать ему на проблемы текущего бытия.

При благоприятном развитии диалога и в исключительно крайнем случае!
– как рассуждала она, за изгнание интервентов итальянцу можно было бы и заплатить тысчонку-другую…

Следуя этакой путаной логике, схожей с наитием игрока в рулетку, Фира Моисеевна, вдев в уши фальшивые бриллианты и отгладив парадное платье из креп-жоржета, начала собираться в ресторан, где как раз нес вахту ее непутевый Наумчик.

До обсуждения своих действий с сыном она не снизошла - Наум был для нее некой условной моделью инородных религий: заплечным крестом, кармическим грузом или же бытовым воплощением того самого ослепительного, как встреча с граблями в темном сарае, еврейского счастья.

Сопровождая скрежетом зубовным умещение артритных голеностопов в модные колодки выходных туфель, она еще пыталась просчитать возможные каверзы, связанные с обращением в неформальную местную структуру, однако и без того слабо развитое чувство прогноза приглушалось накопившимся раздражением и носорожьим устремлением к активному действию.

К тому же последнюю каплю в переполненную чашу ее негативных эмоций обронила младшенькая внучка, плаксиво спросившая:

– Бабушка, почему в туалете не плавают рыбки?

– Какие рыбки, золотце?

– Дедушка с чердака сказал, что из икринок вырастают рыбки…

– Он правильно сказал, солнышко…

– Я положила в туалет всю банку икринок, а рыбок нет… Взвизгнув, Фира Моисеевна бросилась к унитазу, глубоко склонившись над ним. Затем, кривя губы, застонала, едва не плача:

– Проклятый дед! Целый контрабандный килограмм черной икры! Научил ребенка!

И, руководствуясь теперь уже исключительно праведной ненавистью, теснившей ее грудную клетку, госпожа Лунц спешно отправилась в ресторан.

Слегка удивленный появлением родительницы, Наум представил ее своему боссу.

Босс, исполненный достоинства и уверенности тридцатилетний итальянец с двухдневной модной щетиной и набриолиненными волосами, учтиво приветствовал престарелую еврейскую маму подчиненного ему человека.

– Я чувствую, - загадочно улыбаясь, произнесла по-английски Фира Моисеевна, - мой мальчик находится в надежных руках…

Итальянец не понял ремарки, произнесенной на доморощенном русско-британском диалекте, ибо с недоумением воззрился на свои обильно заросшие черной шерстью конечности, украшенные золотыми браслетами, массивным, в бриллиантовой россыпи «ролек-сом» и целой коллекцией перстней.

«Мафия», - оформилась в сознании Фиры Моисеевны деревянная мысль, ассоциативно связанная с нагромождением ювелирных излишеств.

Далее, влекомая гипнотической инерцией к общению с сильным острова сего, она попросила итальянца, представившегося как сеньор Джованни Оселли, отвлечься на доверительный разговор.

Уселись на высоких табуретах у стойки бара.

Сиденья табуретов показались Фире Моисеевне маловатыми, хотя соскользнуть с них, в силу особенностей своей фигуры, она не сумела бы и при желании.

В начавшемся общении перед госпожой Лунц возникла неподдающаяся преодолению высь языкового барьера: уклончиво и витиевато разъяснить на чужом, английском языке деликатные нюансы насущной проблемы не удалось, и потому пришлось обойтись кондовыми и конкретными терминами, подразумевавшими в иной ситуации явку с повинной и полный «раскол».

Осознав-таки наконец свое нечаянное признание в мошенничестве и одновременно недвусмысленный призыв к покровительству в таковом деянии, госпожа Лунц пустила запоздалую слезу, ударившись в пространные рассуждения о тяготах суровой доли русской женщины, о мировой несправедливости в разделе благ и о своих личных выдающихся заслугах в истории современного человечества, нуждающихся в соответствующем материальном признании.

Собеседник, с завидной выдержкой прослушав монолог гостьи, угостившейся в течение беседы тремя порциями двойного джина с тоником, вынес следующее резюме: он, дескать, приступает к процессу напряженного раздумья, каким именно образом помочь подчиненному официанту в лице его мамы, однако сеньоре Лунц, в свою очередь, надлежит запастись терпением в ожидании оказания данной помощи.