Зал взорвался таким криком, что с крыши, и с карнизов вспорхнули голуби и вороны.

— Как думаешь, выкрутимся? — Артур разглядывал горланящую публику в щелочку между портьер.

— Сейчас их патриарх добьет! — уверенно процедил командующий гвардией, набивая трубку. — Как узнают, что Качальщики Крест приняли, живо лапы поднимут…

— Василий точно урезонит, — согласился Даляр. — И хан обещал за тебя словцо замолвить. Чтоб мне сдохнуть, быть тебе этим самым… президентом, господин!

Такого скопления народа порт не помнил полтора столетия, с тех пор как замерли клешни стальных динозавров, переносивших с места на место грузы, с тех пор как в последний раз отшвартовался эстонский сухогруз и замер на вечной стоянке, как памятник самому себе. Особое раздолье было для карманников и прочей шушеры, искавшей, чем бы поживиться в людных местах. Небо снизошло милостью в этот день на вечно пасмурный город. До самого горизонта не портило картину ни одно свинцовое облачко. Бездонный голубой колодец вздымался над морем, над сотнями рыбачьих лодок, над мельканием парусов и шевелящейся людской массой.

Задние давили на передних, желая протиснуться в первые ряды, к наспех сколоченным трибунам; мальчишки гроздьями повисли на шеях портовых кранов; уходящие в залив причальные пирсы покрылись цветастым мхом из праздничных одежд…

Вдали от берега, не приближаясь к устью реки, покачивался на якоре аккуратный, залатанный тут и там, но чистенький катер. Паровик катера был заглушён, парус убран, а матросов отпустили на берег полюбоваться праздником. На мерно вздымающемся носу, подставив обнаженные спины солнцу, сидели двое мужчин. Шум города докатывался сюда неравномерно, точно кто-то крутил настройку радиоприемника. Иногда слышались отдельные выкрики, смех, музыка, затем всё стихало, доносились лишь удары волн о корпус и звяканье трехметровых весел в самодельных уключинах. Но проходила секунда, и эхо приносило по воде нарастающий хорал тысячных толп. В десятке метров от катерка, покачивались еще две быстроходные моторные лодки сопровождения, с трехцветными флажками и штандартом личной охраны президента.

— А мне понравился этот мужик, как его?… — Бердер пощелкал пальцами. — Ммм… Кирилл Лопата. По-моему, он немного ошалел, когда стал… Как ты это обозвал?

— Министром сельского хозяйства.

— Н-да, и не выговорить. То есть, до Большой смерти, Министр был главнее Старшины?

— Не то слово! — засмеялся Артур. — Главней министров был только премьер, но я пока без него обойдусь.

— Да, этого Лопату ты ловко от губернаторского кресла отвлек. А другие против Рубенса не потянули бы, я это заранее знал… Ну, министром — ладно, а на кой ты ему весь фураж для армии поручил? Украдет ведь, и не почешется.

— Что поделаешь? Пусть лучше один он ворует, зато другим не даст, такого не проведешь…

— Ну, пусть Лопата, по крайней мере, свой. Но Бумажника министром торговли — это ты загнул! Языка не знает, из носу у него течет! А про веру я уж и не говорю…

— Язык выучит, а там посмотрим. Думаю, не хуже нас с тобой торговлю наладит… Тебе нехорошо, учитель? — с тревогой спросил Артур, в который раз наблюдая, как Бердер прикладывается губами к склянке.

— Ничего, выдержу. Возможно, я увижу это в последний раз, — сухо улыбнулся Хранитель.

— Ты ведь был в Польше, когда отгоняли американский корабль?

— Это было страшно. Когда звенящий узел под водой, его невозможно остановить… — Бердер с неодобрением следил за кучами мусора, дрейфующими из города в залив. — Но мы не будем тебя останавливать, иногда равновесие требует потерь.

— Ты предчувствуешь великие потери?

— Я не провидец. Спроси у Хранителей памяти, только вряд ли они тебе ответят. Ты же знаешь Кристиана.

С берега донесся очередной всплеск радостного гомона. С лодки охранения пальнули пару раз, отгоняя рыбаков, слишком близко подошедших к президентскому кортежу.

— Спасибо тебе за книги, — Бердер скривился, отхлебнув очередной глоток лекарства. Коваль удрученно поглядел на него и поразился вдруг, как постарел учитель. Косы стали окончательно седыми, улыбка всё реже трогала задубевшее лицо, вокруг глаз побежали морщинки… Хранитель силы старел слишком быстро, раньше такого не наблюдалось. Даже Исмаил и Прохор, что были гораздо старше, выглядели точно законсервированные в своем возрасте. Коваль неожиданно подумал, что ни разу не слышал о болезнях среди Качальщиков. Никто из них не оборачивал горло компрессами, не сморкался и не грел наги в тазу с горчицей…

— Нам нельзя так долго торчать в грязи, — словно отвечая на упрек в слабости, выговорил Хранитель. — Дети… Надо учить детей. Они приезжают учиться убивать, а я хочу их научить не допускать убийства… Я уеду в Академию, там поправлюсь, но не обещаю, что вернусь. Теперь почти все ребята рождаются как городские. Их подносят к бочке с краской, и ни один не задыхается. Это, наверное, плохо, я не знаю… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Вы становитесь не нужны?

— Самое печальное, что мы нужны, но скоро нас не станет. Вернее, наши внуки станут не такими. Ты принес мне много книг, спасибо. Знаешь, что я понял, когда прочитал все эти книги? Хранители уже рождались на Руси, они появлялись, когда земле нужно было помочь успокоиться. Как лекари, которые держат больного, что бьется в горячке, чтобы не дать ему убить себя, или разбить нос… А когда земля успокаивается, такие, как я, уходят. Нет, не умирают, не пугайся, Клинок. Есть разница между «умереть» и «вымереть», не так ли? Мы просто растворимся…