— Если бы я не видел вас раньше, то сказал бы, что перепил вина, — на лице Портоса отражалась невероятная гамма чувств — от недоверия, до священного ужаса. — Не могу поверить. Я только что дотронулся до живых Хрустальных когтей…

— Мне тоже кажется, что я не могу проснуться, — шепотом добавил другой Бумажник, высокий старик, со шрамом поперек лба. — Немного я знавал людей, кто видел птиц так близко, и смог об этом рассказать.

Он потрогал шрам.

— Мне было крайне нелегко убедить друзей, что вам можно доверять, — сказал Портос.

— А я им и не доверяю, — вмешалась краснолицая толстуха.

— Поступайте как вам угодно, — согласился Коваль. — Мы ни на чем не настаиваем. Я всего лишь предложил вам способ уберечь общину от погромов.

Бумажники спешились, но оставить коней не решились. Мелкими шажками, вздрагивая и оглядываясь, они обступили дубовых великанов. Лошади фыркали на гору черепов. Над изодранными саркофагами жужжали блестящие мухи. Из ближайшей капсулы торчала обглоданная до блеска человеческая кисть; вокруг суетились вороны.

Узколицый Жильбер, сверкая глазками, вплотную подошел к Монике и погладил ее по щеке. Потом быстро произнес несколько фраз, скашивая рот на сторону и обращаясь, скорее к Портосу.

— Я не понимаю половины того, что он говорит, — пожаловалась Артуру Моника. — Боже, во что они превратили французский язык!

— Он спрашивает этого громилу, почему тебя нельзя купить, если ты не настоящая ведьма? — вполголоса перевел на английский Орландо.

— Никто вас не продаст, — успокоил Коваль и обернулся к маячившей в тени фигурке Фердинанда. — Проследи, чтобы Станислав нас не видел, пусть его мама Рона отвлечет на перевязку! И попроси, пожалуйста, Христофора, пусть приведет свою пассию.

Жильбер начал что-то втолковывать Портосу. Он ухитрялся говорить одновременно нагло и угодливо. Коваль подумал, что не хотел бы такому типу подставить спину, но главный Бумажник, похоже, не был настроен на обсуждение темы. Он сказал что-то очень тихо, не поворачивая головы.

Жильбер не отставал, косился на Монику, щерился цыганским оскалом и что-то вкрадчиво объяснял начальнику.

То ли Портосу надоели препирательства, то ли стало стыдно перед чужими, но так или иначе, он сгреб парня в охапку и уволок за постамент. Минуту спустя оба вернулись как ни в чем не бывало, но Жильбер держался за глаз, а с губы его капала кровь. Остальные Бумажники словно ничего не заметили. Артур благоразумно сделал вид, что его беспокоят царапины на ноже.

Христофор вышел из подземелья в обнимку с девушкой. Разобрав, кто стоит перед ней, спасенная чуть вторично не грохнулась в обморок. Наконец-то Коваль сумел ее как следует рассмотреть. Ева не отличалась большой красотой и когда-то была намного толще. Возможно, ее даже дразнили в отрочестве пышечкой или как-нибудь в этом роде. Однако сейчас девушка походила на выжатый лимон, по фактуре и цвету. Коваль с тревогой заметил то, что пропустила мама Рона. Девчонка или перенесла желтуху, или собиралась ею наградить каждого встречного. И была пугающе худой. В прорехи шерстяной хламиды просвечивали незагорелые ноги и тонкие руки в синих ниточках вен. Скуластую физиономию покрывала сеть царапин, на щеке вздувался синяк, а зеленые глаза чуть не вываливались наружу от страха. Единственным ее достоинством были уникальные рыжие локоны.

Артур сразу заметил, как ведьмочка прижалась к сыну луны и не отходила от него на протяжении всей беседы. Из ямы, спрятав горе за черными очками, вылез старший пивовар, и с ходу начал переводить.

— Ева, ты не можешь остаться в общине, — полувопросительно сказал Портос. При этом он явно избегал встречаться с рыжей глазами. — Ты уйдешь с этими людьми?

— Я могу уйти в Нанси, и буду ждать там…

— Чего ты будешь ждать? — со злобой спросил один из незнакомых Ковалю Бумажников. — Будешь ждать, пока нас всех повесят? Едва пройдет слух, что ты спаслась, Андре мигом обвинит нас в колдовстве!

— Буду ждать, пока соберутся купцы в Севилью, — девица отвечала очень тихо, уставившись в землю.

Христофор, не понимая чужой речи, метался взглядом с одного пришельца на другого. Следя за ним, Коваль с поразительной остротой вспомнил себя… Как он бежал сквозь проливной дождь за каретой Качальщиков, увозивших в уральские предгорья молоденькую мамочку, Надю ван Гог; как подставлял спину, выталкивая колеса из раскисшей грязи, а потом, на ночевках, смотрел на Надю сквозь искры костра. Он готов был тогда бежать еще сотню километров и плюнуть на весь белый свет, лишь бы не разлучаться с маленькой, ясноглазой хохотушкой. Сейчас у сына луны был точно такой же исступленный взгляд самца, который подозревает всех и каждого в посягательствах на свою половину…

— Ты дура, хочешь погубить нас всех? — пробасила толстуха. — Мало того, что ты плюнула на отца и на законы предков, теперь хочешь, чтобы бесноватый Аваль сжег всю общину? Ты им поверила — и чем тебе отплатили?

— Мы не позволим тебе вернуться, — подтвердил седобородый старик. — Твой дружок епископ, которому ты целовала ручки, поджарит нас всех!

— Я… я не хочу уходить, как прокаженная, — прошептала девушка. В следующую секунду ее глаза округлились еще сильнее, ноги подкосились, и если бы не Христофор, то ведьмочка повалилась бы на изгаженную птицами землю.