Только воспоминания о трагичном пыле Софи Лапьер, чей (первый) муж по-прежнему висел в шахте ДЕЛФИ, успокоили тогда мою агрессивность; так случилось и на этот раз, когда мы разыскали ее в плоском современном здании между деревянных построек, служившем госпиталем как до, так и после вселения неведующих (само собой, и это был шперберовский термин), и она предстала ожившей «Пьетой», поскольку ее второй муж покоился во прахе, то есть на столе рядом с остальными жертвами эпидемии, от которой как раз умирал ее третий, покрытый испариной и исхудавший супруг, в ком невозможно было узнать журналиста Герберта Карстмайера. Болезнь, должно быть, пробралась и в ее тело, поэтому она с достоинством попросила нас держаться на расстоянии. У нее был уставший, но не больной и даже не постаревший вид. Чернильно-черные волосы со строгой стрелкой левого пробора, вздернутый нос, круглые очки, то, как она сидела в простом льняном платье на офисном стуле, делали ее похожей на врача на сверхурочном дежурстве в современной и явно хорошо оборудованной палате. Самообладание, с каким она смогла связно поведать нам историю катастрофы, хотя в затененной соседней комнате отлетал дух ее третьей второй половины, смутило нас, запретив любую критику неудавшегося проекта Неведения. В нем участвовали девять человек, три женщины и шестеро мужчин. Самым отважным и имевшим наибольшие последствия новаторством было введение вполне понятного и подсказанного сексуальной асимметрией принципа «триарности» вместо парности, так что самым естественным образом получилось три семьи с тремя двоемужницами. Пятеро эльфят были некогда самым большим счастьем деревенской общины. Трое младших, родившиеся уже здесь, наверху, после — никому не повредившей! — акции чистки, даже не знали, как выглядят болванчики и, главное, как они себя ведут, точнее говоря, бездействуют. Ни в коем случае никто не собирался скрывать от детей реальное положение дел или запретить им контакты с внешним миром и утаивать события на Пункте № 8. Все, в чем неведующие (которые сами не давали себе каких-либо сектантских названий) видели цель такого существования, — уединенная и достойная форма ожидания без искусов и ужасных депрессий, к которым неотвратимо должна была привести жизнь среди миллионов не-хронифицированных. Почтение к ВЫСШИМ СИЛАМ (левая рука Софи, вздрогнув, указала наверх) и надежда, что все начнется сызнова (двери церквушки распахнутся, и шесть сотен безмерно ошарашенных депортантов выбегут на улицы деревни, полностью эвакуированной за три секунды неким американским чудо-оружием), были краеугольными камнями их веры, хотя группе Мендекера они давно уже не доверяли. Это и способствовало адским козням Хаями. Тут мы, разумеется, насторожились.

Никто из нас не обладал достаточными медицинскими познаниями, чтобы определить болезнь, разразившуюся в Деревне Неведения после экспедиции. Жар и отсутствие аппетита сменились болью в животе и коликами. Затем рвотой и поносом, причем кровавыми. После фазы апатии и регулярных судорожных припадков пришел в себя лишь один мужчина, Ксавье Мариони, а две женщины, трое мужчин и трое детей умерли друг за другом. Мы слишком хорошо можем нарисовать себе картину паники и беспомощности, охвативших деревню, отчаянные меры, чувство предельной, катастрофической заброшенности, дилетантские попытки самолечения и опасные самодельные препараты. Лишь у ее третьего мужа, который еле шевелился в темной соседней комнате, беззвучно или, скорее, неслышно болезнь протекает дольше обычного, уже почти пять недель. От обоих оставшихся в живых мужчин, которые, забрав трехлетних эльфят, пошли за помощью, нет никаких вестей, поэтому у нее самые плохие предчувствия, ведь они отправились вместе с Хаями, которого она считает дьявольски, чрезвычайно опасным. Это он наслал на деревню гибель. Поначалу у них царило добрососедство. Все знали, что ученый ищет жену в окрестностях Гриндельвальда, уважали его ум и знания, а теория АТОМов, которой он по-прежнему придерживался, казалась некоторым неведующим довольно убедительной, по крайней мере, достойной обсуждения: в конце концов, все в деревне стремились попасть обратно в реальное время. Благодаря тому, что Хаями откололся от ЦЕРНистов, ему доверяли. О похищении людей и человеческих инсталляциях Софи ничего не знала, но теперь считала Хаями на все способным. Долгое время у них был только один якобы несерьезный камень преткновения, потому что Хаями искал спутников-альпинистов или шерпов, чтобы обязательно покорить Айгер, причем по Северной стене. Но никто из неведующих не занимался альпинизмом, так что его просьба и по сей день осталась бы без ответа, однако семь недель тому назад он напустил на себя таинственность и объявил о существовании «Трансфера», своеобразного туннеля в реальное время, который открывается при помощи определенных технических устройств на основе теории АТОМов. В качестве примера он продемонстрировал Дайсукэ, освобожденного, действительно спасенного зомби, Дайсукэ из Гриндельваль-довской ледяной пещеры (мы избавили Софи от объяснений), после чего двое мужчин в качестве ответной услуги за «избавление» всех согласных на то жителей деревни согласились отправиться с ним в экспедицию на Айгер, только не по знаменитой стене, а по более простому склону по веревке. Именно они оба и умерли самыми первыми, через несколько дней после возвращения. Нет, ничто не доказывает вину Хаями в эпидемии, хотя сам он не заболел и никого не «избавил», подобно Дайсукэ, даже заболевших и умирающих детей, которым этот перенос в реальное время, возможно, спас бы жизнь. Ненависть к физику росла с каждым новым смертельным исходом. Можно было сказать, что он находился под арестом, потому что ему приказали не уходить, хотя он и не пытался бежать. В итоге, когда насильственное столкновение было уже неминуемо, грянуло МИРОТРЯСЕНИЕ (как Софи назвала РЫВОК), причем именно такое, как предсказывал Хаями. Поэтому с согласия Софи, даже по ее энергичному настоянию, была снаряжена экспедицию в Женеву, куда отправились физик и двое последних здоровых мужчин деревни, усадившие себе на плечи обоих перепуганных и ничего не понимающих эльфят.

Борис счел необходимым посещение морга. И действительно, мы нашли эту комнату в описанном Софи доме, где на сдвинутых широких столах покоились восемь трупов, завернутые в белые полотнища. Из них, словно из монашеских клобуков, выглядывали худые и бледные лица со следами предсмертных мучений. Осмотреть кого-нибудь из умерших мы не решились. Снаружи под солнцем наши рюкзаки жались друг к другу с видом заговорщиков. Мы не лежим на столах запеленутыми мумиями, не сидим в переполненной церкви — и на несколько мгновений жизнь зомби на замерших широтах показалась ошеломительно счастливой и отчаянно свободной, как в первые дни нулевого года. Пора было покинуть эвакуированные деревенские улицы. Позади разливался свет изгнанья, и мы пребывали в странной уверенности, что за нашими спинами каменные и деревянные цвета домов, луговая зелень, синева небес и белизна ледников сияют все ярче и ярче. Софи отказалась нас сопровождать и не захотела, чтобы мы дольше оставались с ней. Когда ее муж умрет или выздоровеет, она придет в Женеву, обязательно. Никто из нас не осмелился спросить при прощании, была ли она матерью одного из умерших детей. Она казалась все такой же пылкой и воодушевленной, точно с усердием готовилась достойно встретить ангела смерти. Подчиняясь какому-то негласному приказу, я вдруг вынул пистолет и положил его со всеми патронами на письменный стол у двери больничной палаты.

Мы выбрали авантюрную тропу через долину реки Кин. Через Цвайзиммен и Занен мы всего за три дня достигнем Монтрё.

Что же такое, черт побери, время? Пропасть, куда мы падаем с самого рождения. Наша ежедневная, еженощная, ежесекундная проблема, что прежде вышибала из нас дух с каждым ударом стрелки. Пропасть предполагает пространство, а его-то для нас быть не может, если нет времени. Что образует то Вокруг, которое вокруг нас, его глубину, высоту, ширину, кубики в колодце, прозрачную нескончаемую массу, которая развертывается, расправляя складки, только под тиканье часов, когда отдельно взятый полет мяча — не просто неслышная и громовая последовательность новорожденных, тотальных, чудовищных миров (в которых идентично все, кроме позиции круглого пятна, и которые хранятся только в Большом Стеллаже времени или нигде), а тот же самый мяч в том же самом мире, где всего лишь что-то на чуть-чуть сдвинулось, где каждая отдельная точка, каждая пылинка, пора поры и волосок волоска изменились на еле заметное дуновение дуновения, на ничтожно малый, космический, общезначимый удар часов. Время, думали мы когда-то, когда тяжелое яблоко легко падало с дерева, итак, время — внезапно стало трудно дышать, и земля заскрипела под голыми ногами философов — это огромная река, текущая в бесконечном стеклянном колодце пространства, которая каждый предмет охватывает, омывает, увлекает за собой в своем необратимом беге в будущее. Она смывает все, и ничто не может быть вне ее потока — река без берегов. Которая, значит, вообще не течет, поскольку мимо чего же ей течь? Для измерения реки требуется река, время должно впадать в самое себя и вновь в себя. То есть нет ни потока, ни стрелы, ни исчезновения? Тогда смотри на свою руку, пока она не сгниет.

Будь скромнее, откажись от образов, оперируй цифрами. Хватит одного измерения, шкалы, на которой нам нужна лишь одна точка, и еще одна, и еще одна (12:47:42 — 12:47:43 — 12:47:44) и, разумеется, еще одна (12:47:45), а в конце остается короткий хвостик, который поводком заворачивается вокруг наших шей и затягивается. Покойся с миром. Но какой покой? Для времени нет ни дна, ни ложа, оно не спит, не течет, а только отмечает, как мы встаем на ноги, шагаем, спотыкаемся, проходим. Пока мы есть, оно засело в нас. Как наши мозговые и кишечные извилины. Как зеница нашего ока. Как сердце нашего электростимулятора сердца, кровь нашей крови и все спирали нашей ДНК. Нельзя без времени ни чувствовать, ни мыслить. И ни дышать. С каждым ударом оно великодушно одаряет нас всегда прошедшим, всегда будущим, всегда настоящим, расточая нас в своем тройном экстазе. Мы сами — время, деляги времени, поделки времени, подделки времени. Так существует ли оно без нас, вне наших тел и наших песен? Точка за точкой за точкой. Кто мыслит его вместо нас, когда мы перестаем мыслить себя? Ища и находя своих свидетелей, оно потоком, которого нет, объемлет миллиарды островов: животных, деревья, скалы, целые планеты, мерцающую пыль галактик, где затерялась наша Солнечная система. Все пропадает, разрушается, расширяется, застывает и висит в мире криво и перекошенно, как и мы сами, балансирующие на склоне асимметрии и в плену декогеренции. Впрочем, снаружи, в космосе, среди чудовищ и великанов надежды немного. Они тоже все жертвы, вплоть до самых завзятых квантово-релятивистских распутников, вечно заглатывающей черной дыры и все извергающей млечной эрекции. Надежду следует мелко истолочь, дабы она возродилась свободной от времени. Нам хотелось бы некоторого света. В ядре ядра всех ядер, в начале начал. Представьте, что нет начала, а есть только фантом точки точки. Все расправляется, и из складок выпадает Ничто времени. Лишь одна складка. Всего лишь вопрос точки зрения, загиб на тонком платке мироздания, по которому проплыл утюг Господа Бога без малейшего РЫВКА.

Хэрриет, мой любимый ЦЕРНист, записал это шутки ради так:

Уж не следует ли из этого, что Хэрриет и его дружки Макс, Густав и Томас просто-напросто нули, осведомился Шпербер. Ноль вполне убедил нас, хотя нам было непросто осознать, как время может быть не более чем деформацией структуры универсального слоеного теста. Время — ноль для ВАС ТАМ СНАРУЖИ, и не верить в существование ВАС выше наших сил (так что искренне просим о маленьком запасном выходе где-нибудь слева внизу, о темной лесенке перед сценой), поскольку все иные объяснения нашего состояния, наши мыслительные и вычислительные спирали, которые мы в безвременье наматывали вокруг наших вопросов (подобно ЦЕРНистам, ткущим коконы из от пяти до одиннадцати мировых измерений), мы сами же доныне и проглатывали как лакричные палочки, оправдываясь тем, что, мол, они столь противоречивы, что вот-вот сами друг друга съедят. В том, что мы видим, времени нет, это логично, ведь только если нет времени, видно то, что видим мы: одно-единственное состояние вселенной (несмотря на нас). Разумеется, должно существовать бесчисленное количество таких состояний (только не для нас). Животрепещущий вопрос именно в том, почему эти состояния не животрепещут, не превращаются друг в друга, почему пропал Большой Стеллаж для времени и состояния остаются тотальными моментами без внешней среды, без того времени, что их соединит, организует, разложит грандиозным веером. Ты это имеешь в виду? Конечно же должно существовать что-то похожее на время, иллюзия, которую мы создаем себе и которая создает нас. Капсула, сфера. Получается, мы всегда находились внутри АТОМа, и в определенном смысле можно сказать, что в этом-то и кроется ошибка. Стало быть, ты не веришь в космические корабли и маленьких зеленых человечков? Не было никаких кораблей, по крайней мере они передвигались не в пространстве, а только во времени. То, что произошло, когда происходящее окончилось на Пункте № 8 — видимо, под воздействием ДЕЛФИ, ибо почему иначе мы нигде больше не нашли других зомби? — это, скорее всего, нарушение, аварийная ситуация. В конечном итоге наши успешные изменения и манипуляции, как к худу, так и к добру, доказали, что мы не обладаем бесконечной скоростью в тот момент, когда протыкаем шпагой дипломата или выхватываем из-под колес машины ребенка, которому грозит неминуемая смерть.

— Тогда какой?

— Что какой?

— Какой скоростью?

— Да вообще никакой, — говорит Анна, представая, таким образом, женщиной деликатной и рассудительной, которую, к моему облегчению, я не потеряю в рядах адептов Хаями. Ее покрасневшее лицо совсем близко, поход и дискуссия примечательно ее распалили. Теперь, когда она наконец-то отказалась от роли уравновешенного и отстраненного фотографа, мне мерещится, будто она готова доверить мне много больше. Это моя надежда, от которой я не отрекусь, пусть даже это не имеет больше никакого смысла. Борис, как всегда, как уже в доисторическую эпоху, самоустранившийся из философских прений, подходит к нам в тот самый момент, когда обрыв горной гряды открывает перспективу на могучий замок Шпербера.

Если вызвать образ Шпербера — таким, как мы его знали, — позади него из сказочного тумана и диснейлендовского стиропора фантазии автоматически вырастает Шильонский замок [51] — его истинное жилище. Пожалуй, для большинства людей можно найти такое место, идеально подходящую им среду обитания. Для взгляда сверху замок с высоким донжоном и компактно обступившими его защитными стенами и остроконечными крышами представлялся многобашенным средневековым городом, который две гигантских руки, сжав, насадили на одинокую скалу у берега. Все в нем производило впечатление двойной силы, двойной прочности и двойной тяжести, этакая крепостная вакханалия повышенной крепости, идеальные монструозные каменные стены для зомби с повышенной потребностью безопасности. В любую минуту доктор Магнус Шпербер мог выйти из своего обиталища на полностью очищенный от болванчиков гласис булыжной мостовой. По единственно возможной для него дороге — крытому мосту на десяти вырастающих из воды опорах каменной кладки. Посреди которого доктор разлетелся на куски. Стал кроваво-мраморным шаром огня и дыма, на несколько секунд, должно быть, заполнив собой всю одиночную сферу и, по всей видимости, чуть сдвинувшуюся затем вправо наверх, поскольку стеклянно-каменный фронтон посаженной на мосту бывшей караульной будки, а в не столь давнем прошлом кассы, был расколот и закопчен. Кассир, который должен был стоять на посту в 12:47 нулевого времени (или музей закрыт по понедельникам?), был, по счастью, в целях безопасности убран с моста еще до взрыва. Домик неподалеку от моста служил местом эвакуации для пятерых форменных (то есть одетых в форму) и сорока трех гражданских болванчиков, среди которых были, видимо, водители и пассажиры машин, припаркованных или примороженных на ведущей к мосту улице, так что в них не мог прикинуться болванчиком никакой злоумышленник. Для нашего брата нет лучше защищенного места, чем окруженная водой крепость. Хорошие запасы продовольствия, практичные отхожие места, достойная библиотека, дюжина ухоженных туристок и неисчерпаемый озерный резервуар помогут продержаться в Шильонском замке не один год, но при условии, что обитатель замка никогда не спит или же таких обитателей несколько и они организовали непрерывную вахту. А одиночка Шпербер, похоже, попался. Лишь когда мы ближе изучили точно очерченный, словно вышедший из-под руки извращенного художника шар осколков, где физика хроносферы пресеклась с физикой пехотной мины, наши первоначальные опасения рассеялись. Столь радикально разбросан, расчленен на отвратительные и порнографические фрагменты был экс-телохранитель Мёллер, которого нам удалось идентифицировать на основании более или менее связанных частей черепа и лица.